Семейные истории



страница1/8
Дата26.06.2015
Размер1,8 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8
Семейные истории.

И дым отечества нам сладок и приятен.

Н.С. Грибоедов.
      Когда меня одолевает желание рассказать о жизни, о друзьях, об истории семьи,  её расцвете и, как это ни горько констатировать, о  её постепенном угасании, то я берусь  за перо, а вернее, сажусь за свой компьютер и начинаю писать.  

Исполнение такого желания, как воспоминание о прошлом, никак не укладывается в рамки единого повествования. Но каждый раз, когда хочу рассказать о прошлом, о своих корнях, о том, что мне запомнилось из того, с кем в этой жизни я сталкивался, что видел и слышал, я вынужден приостанавливать свою работу по простой, но существенной причине - у меня для дальнейшей работы недостаёт информации и необходимых подробностей. И вот тогда-то я ясно понимаю, что просто упустил время. Очень сожалею о том, что не сделал этого своевременно, не сел рядом со своими бабушками, дедушками, папой  и мамой, и не записал их собственные рассказы о себе, о своих близких, об истории и событиях в их  жизни, об их окружении и обществе, в котором они жили. К сожалению, так в жизни случается, что мы о многом начинаем задумываться, лишь тогда, когда уже поздно что-либо записывать, когда близких людей, о которых нам хочется рассказать, уже с нами нет. И тогда лишь только наша память помогает нам запечатлеть на бумаге воспоминания, и некоторые штрихи этой богатой событиями истории жизни близких нам людей, наших друзей и общества.

    Очень сожалею о поздно появившемся желании писать. Однако воспользуюсь неслучайно существующим в нашей жизни банальным выражением, о том, что "лучше позже, чем никогда". И надеюсь, что у меня всё-таки найдётся некоторая возможность, как это случалось и раньше в прошлом, и я успею заскочить на ступеньку последнего вагона уходящего поезда. Так что сегодня, когда мне 69, и на носу 70-летний юбилей, мне хочется верить, и у меня ещё теплится надежда, что я успею вспомнить и записать не такую уж давнюю, но полную событиями историю. Если же у меня не получится закончить своё повествование, то  я надеюсь, что мне всё-таки будет кому передать свою работу для её продолжения. А поэтому я с полной решимостью уверенно сажусь за компьютер и продолжаю писать свои воспоминания.

 

Школьные годы.


1 сентября 1947 года я стал полноправным учеником первого класса Батумской русской средней школы N 3 им. Дзержинского. Почему полноправным? Да потому, что школу я посещал и раньше, вместе с мамой и братом Севой, когда мы провожали брата на его занятия. Многое из программы, изучаемой Севой, я как-то незаметно для себя усваивал и запоминал. Теперь-то я понимаю и даже могу утверждать, что для меня такое непроизвольное обучение сыграло не очень положительную роль. Когда мне потребовалось изучать эту программу, которая была для большинства моих соучеников новой, то для меня этот материал уже был не очень актуален и интересен. К примеру, мне не пришлось в школе заниматься изучением алфавита, а читать я научился в четыре года и даже помнил наизусть все стихи, которые в обилии в то время изучались в начальных классах. Таким образом, в самом начале учёбы в школе я не привык к систематическим занятиям и приучился к ничегонеделанию. Но в школу ходить мне всё-таки нравилось. Здесь я познакомился со своими соучениками. На переменах мы с товарищами играли, рассказывали друг другу разные истории, сообщали новости. Наша классная руководительница Татьяна Александровна была молодая и красивая женщина. Она показывала нам правильное написание букв и цифр. Эти занятия вполне можно было назвать обучением каллиграфии, хотя такого предмета во время нашей учёбы не было. Она помогала нам выработать правильный и красивый почерк. Я от рождения по природе был левшой, а в те времена в школе, как правило, требовали держать ручку и карандаш в правой руке. Этому мне пришлось научиться. Всё же остальное: держать молоток, резать ножом, бросать камни, я как левша делал левой. Кроме обучения, по школьному учебному плану нас классная руководительница учила пению. Я помню, как вместе с Татьяной Александровной мы выучили песню, посвящённую Международному фестивалю молодёжи и студентов в Хельсинки. Это был «Марш демократической молодёжи». Ещё много лет звучали по радио слова выученной тогда нами песни «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём». Надо сказать, что песня всем нам нравилась, она звучала красиво, а петь я любил с детства. Но тогда ещё ни я, ни мои товарищи не задумывались и недопонимали, какое серьёзное содержание вкладывалось автором в слова этой, как и многих других песен, и как эти слова, порой, не соответствовали действительной политике страны, в которой мы жили.

Петь у нас дома любили всегда. Ещё в годы войны, в тёмные зимние вечера, наша маленькая квартирка на улице Горького, согретая теплом натопленной железной печки, и освещаемая керосиновой настольной лампой, превращалась в репетиционно-концертный зал. Мы с братом Севой и папой усаживались на диванчик, которым служил обыкновенный деревянный топчан, и пели. Начиналось выступление нашего семейного ансамбля, который мы называли именем в то время всем известного коллектива - «Хором имени Пятницкого». Мы пели все знакомые нам песни, пели, правда, тогда ещё без маминого аккомпанемента, ибо в этой нашей квартире пианино отсутствовало. Оно было у бабушки на улице Шаумяна, 8. Репертуар наш был обширен. Мы исполняли песни военных лет, песни из кинофильмов, пели еврейские песни папиного детства, а также русские романсы и известные народные грузинские песни, которые мы слышали по радио в чудесном исполнении знаменитых сестёр Ишхнели. Мама, хлопоча по дому, тоже подключалась к нашему пению. И мы пели и пели. Это было счастливейшее время в моих воспоминаниях о тех далеких и не всегда радостных днях, в условиях ещё продолжающейся войны. В этот период мы часто слушали радиоконцерты, и тогда я полюбил передачи «театра у микрофона», где репертуар был обширным, а голоса актёров узнаваемы. До ухода в детский сад и по возвращении домой мы всей семьёй по радио из Москвы слушали сводки о войне, где неизменно звучал знакомый и ставший нам близким голос Левитана, главного ведущего радиостанции. Затаив дыхание, чтобы чего-нибудь не упустить, в полной тишине мы слушали:

- « Говорит Москва! Говорит Москва! Слушайте сводку «Совинформбюро». Сегодня на всех фронтах…». По окончании передачи – в доме непродолжительное молчание, а затем немногословное обсуждение событий.

Посещение детского садика мне нравилось, а вот мой старший брат Сева, очень расстраивался, когда мама нас туда отводила и должна была там оставить. В садике нас кормили и, как мне казалось, кормили совсем неплохо. С тех пор я с удовольствием ем супы и, к удивлению многих моих знакомых, никогда не возражаю против супа с макаронами. Ничего не поделаешь - привычка детства! Вспоминаются множества глупостей, которые совершали мы, дети, воспитанники садика во время наших групповых прогулок. Гуляя в компании своих сверстников, мы поднимали с тротуара очистки от груш и яблок и их ели. Они были подсушенными и сладкими, и никто из нас не обращал внимания на то, что можно было поймать всякую заразу. Как ни странно, но к счастью, тогда никакая холера нас не брала. А чего стоили соревнования среди воспитанников садика на предмет того, кто из нас проглотит больший по величине камешек или стёклышко. И как только мы не подохли от этих экспериментов? До сих пор для меня это остается загадкой.

В 1946 году соседи бабушки и дедушки - родителей мамы с первого этажа переезжали в другой город и продавали свою квартиру. Продавать государственную квартиру это незаконно. Но такая практика существовала. Мои родители предприняли необходимые меры, и мы перешли в наш бывший дом на ул. Шаумяна, 8. Теперь у нас появилось чувство как бы возвращения домой. Это действительно был наш дом, где жили бабушка и дедушка, где выросла наша мама, дом, с которым практически мы никогда и не расставались, так как много времени проводили здесь и раньше. Кроме всего прочего здесь по соседству жили наши друзья и товарищи. Этот дом вошёл в мою жизнь навсегда как самое родное место. Даже спустя много лет, уже после того, как мы обменяли эту квартиру на другую, я, возвращаясь из гостей с разных направлений и порой в «весёлом» состоянии, неоднократно забывался и шёл не к себе, а к этому дому на улице Шаумяна. Скажу правду, мы двадцать лет прожили по последнему адресу на улице Горького № 42 и вот уже около 20 лет живём в Израиле в городе Хайфе. Но я до сих пор очень часто оговариваюсь, называя Хайфу Батумом, а Шаумяна, 8 так навсегда и останется символом дома, как Батуми символом Родины.

Зима 1948 года выдалась необычайно холодной и снежной. Снег падал большими хлопьями и ложился на покрытые асфальтом улицы, покрывая белым одеялом крыши домов и ветви деревьев, превращая весь город в огромное белое искрящееся пространство. По ночам порой температура опускалась ниже нуля. Минусовая температура воздуха позволяла снегу долго не таять. За первую ночь снегу навалило чуть ли не по самые окна нашего достаточно высокого бельэтажа. В неприспособленном к таким погодам городе снег приносил его жителям множество проблем. Электрические провода под тяжестью прилипшего к ним снега обвисали гирляндами и рвались под собственной тяжестью, отключая подачу электричества в дома. В большинстве квартир, как и у нас, отсутствовало центральное отопление, и далеко не все люди имели возможность регулярно самостоятельно согревать своё жилище. У людей не было достаточно тёплой одежды, а обувь, которую мы носили, совсем не соответствовала зимней погоде. По договоренности с городскими властями военные на танках проезжали по центральным улицам, прокладывая дорогу, проутюживая, приминая и утрамбовывая снег. Вслед за танками по такой дороге уже могли продвигаться автомобили. Головы людей, передвигающихся колеёй по утоптанному снегу, со стороны из-за сугробов были едва видны. В такую погоду, как обычно, начинались перебои с подвозом продуктов и самое главное - с выпечкой и доставкой хлеба. Около хлебных магазинов выстраивались громадные очереди. Не могу сказать, что стояние в очередях приносило нам большое удовольствие. Но не постоишь в очереди, и вся семья окажется без хлеба.

В нашей квартире не было туалета, и в тот период она была, как говорится, «со всеми удобствами во дворе». Все туалеты первого этажа были переданы владельцам когда-то национализированных квартир и использованы ими как жилплощадь. И нам, жителям первого этажа, приходилось в течение многих лет пользоваться общим туалетом во дворе, пока мы сами не провели воду и не установили в одной из пристроенных в подъезде кладовок такое необходимое удобство, как унитаз со сливным бочком. В другой же пристроенной кладовке, где мама готовила обед, вместо керосинки и примуса мы позднее установили керогаз. Но пока это не произошло, для того чтобы попасть в туалет, мы должны были выйти из подъезда, пройти по улице, войти и пересечь весь наш большой двор, до самого его конца, и только там мы могли воспользоваться нашими удобствами, которые «во дворе». В туалете было темно и холодно. Изо всех щелей в дощатых стенках этого старенького сооружения из неплотно закрывающихся дверей нашего туалета задувал ветер. После такого похода летишь домой в свою постель в изрядно окоченевшем состоянии и потом ещё долго не можешь согреться. Только мы, дети, несмотря на все издержки нашего скромного быта, могли так радоваться снегу и быть неимоверно счастливы, когда он выпадал. С появлением снега все дети с возгласами радости высыпали на улицу, лепили снежки и бросали ими друг в друга, здесь заодно доставалось и прохожим. И тогда они тоже присоединялись к этой весёлой зимней игре.

Кое-кто во дворе лепил снежную бабу, а для кого-то взрослые насыпали что-то подобное снежной горке. И дети, у которых в доме каким-то образом сохранились санки, скатывались на этих санках с горки, давая возможность прокатиться и своим друзьям. Дети, у которых не было такой возможности, использовали вместо санок кусок обыкновенной фанеры и скатывались с горки «по-скобелевски» - на собственном "одном месте". Какую же радость испытывали мы, когда в городе появлялись лошадки, запряжённые в сани! Это, по всей видимости, фаэтонщики и линеечники вытащили из своих сараев и конюшен сохранившиеся из прошлой жизни сани, спрятанные про запас и лежавшие в ожидании своего времени – наступления вот такой снежной зимы. Одним словом, от появления снега нашей радости не было предела. И когда на многократно повторяющийся зов родителей мы, наконец, с раскрасневшимися лицами возвращались домой, то с нас стаскивали совершенно мокрую одежду, развешивая её на стульях для просушки возле горячей печки.

В нынешнем году снег таял медленно и лежал долго. Жители города, выбрав свободное время, пробивались через снежные сугробы в сторону Приморского бульвара, чтобы посмотреть, как его украсила зима. Это было замечательное зрелище. Поблескивая от солнечных лучей, снег лежал, покрывая всю поверхность бульвара, его аллей, кустов и отцветших и увядших клумб цветов, и так вплоть до самого пляжа. Ближе к кромке моря снежный покров становился всё меньше и меньше, пока совсем не заканчивался, оголяя мокрые булыжники и морскую гальку. Тихое, усмирённое море слегка шипело, подкатывая к ногам подходящих к нему вплотную восторженных посетителей. Редкая волна, оказавшись сильнее других, заставляет посетителей отбегать от кромки моря, порой обрызгивая и обливая их ноги по самую щиколотку.

Пальмы, своевременно обвязанные и укрытые заботливой человеческой рукой, прятали свои ветви под снегом, согреваясь этой белой пуховой шалью. Старые реликтовые сосны стояли гордо под тяжестью снега. Раскинув свои разлапистые ветви, они демонстрировали всем посетителям зимнего бульвара, на какие подвиги способны эти мужественные деревья, когда они этого пожелают. Глядя на такую красоту, человек на время забывает все свои заботы и сложности жизни, которые с избытком выпадают на его долю. И ощущение безмятежной душевной свободы и слияния с природой придаёт ему прилив свежих сил, помогает жить, бороться за существование и стремиться к лучшему будущему.

По окончании второго класса меня перевели в близкую к дому четырёхгодичную школу № 12 , которая была от нас буквально за углом. Это когда-то бывшая турецкая школа сейчас в первую смену была грузинской, а во вторую - русской. Здесь мне предстояло проучиться ещё два года. Я помню, что в помещении здания этой школы за год до нашего перехода находился летний городской пионерский лагерь. В него были записаны и мы с Севой. Посещение этого лагеря давало возможность родителям не оставлять детей на улице в дневное время, когда они находились на работе. Лагерь посещали дети разных возрастов. От общения с ребятами старшего возраста взрослели и мы, малыши. В этой школе жил и работал человек, который был истинной её достопримечательностью. Мы, дети называли его «кери-помполос», что это означало, мы точно не знали, но его так называли дети всех поколений, которые учились в этой школе. А между тем шли разговоры, что своё стихотворение «Шагане, ты, моя Шагане» русский поэт Сергей Есенин посвятил дочери именно этого человека.

Нашим классным руководителем в этой школе была хорошая добрая женщина Надежда Ивановна. В этом классе я встретился и подружился, как говорят, на всю оставшуюся жизнь с Кемалом Джинчарадзе. Были здесь и другие мальчики, с которыми у меня были хорошие отношения. Эдик Берестецкий впоследствии стал скрипачом, Сосо Бжалава, закончив мединститут, работал врачом, а Гриша Акопян и Толик Абашидзе много лет трудились на судах Грузинского морского пароходства, где они работали мотористами и донкерманами. Павлик Андгуладзе в Зелёном мысу выращивал великолепные цитрусы, а Эдик Ароян вначале трудился мотористом в портовом флоте, а затем инженером в батумском порту. Вопреки существовавшим сложностям быта и условиям жизни, практически все ученики из этого класса получили образование и стали полезными гражданами общества.

Эта новая моя школа, если говорить правду, не пользовалась особо хорошей репутацией и скорей всего потому, что в ней обучались большей частью дети малоимущих родителей. Главным образом здесь учились дети рабочих, грузчиков, строителей и дети сирот, отцы которых не вернулись с войны. Одним словом, дети бедных людей, сыновья люмпенов.

В обычные будние дни, выполнив наспех уроки, мы с братом любили пройтись по улицам города, заглянуть на бульвар, пообщаться с соседскими ребятами. Как и большинство детей того времени, мы никогда не скучали и всегда находили для себя какое-нибудь интересное занятие.

Частью нашего с Севой времяпрепровождения было блуждание по окраинам города. Однажды в выходной день мы с братом решили половить рыбу. Конечно же, мы понимали, что будем ловить не рыбу, а гамбузию, предшественника (зародыша) будущей лягушки. Но это для нас было не главное. Итак, мы направились сначала в Пионерский парк, где находилось главное городское озеро с турецким названием Нури Гёль, а затем продвинулись дальше, оставив позади здание рыбохозяйственной станции со Вторым озером, прошли здание института, затем тюрьмы и, наконец, достигли берега Третьего озера. Само озеро не представляет ничего эстетичного. Обычный водоём со значительной акваторией ещё издали поразил нас смрадом заболоченных берегов. Дальше по поверхности озера, за участком, покрытым зелёной ряской с квакающими лягушками, открывалась незначительная поверхность сравнительно чистой воды, где время от времени выпрыгивали рыбы, распуская вокруг себя на воде концентрические круги. Сюда на озеро обычно приходили охотники, любители-рыболовы, занимаясь рыбалкой, а в сезон перелёта птиц стреляли диких уток. Порой они уносили хорошую добычу из уток и селезней, а иногда вытаскивали на свои удочки лобанов и карпов, причём достаточно солидных размеров.

Здесь, на Третьем озере, мы с Севой однажды повстречались с ещё одной парой путешественников, с братьями Джинчарадзе Кемалом и Эриком. Они тоже сюда добирались из города с желанием поудить рыбу, имея в виду ту же гамбузию. На берегу вокруг озера была какая-то свалка, где валялась ржавая цистерна и ещё другие различные старые ржавые детали какого-то бывшего оборудования.

Побродив вокруг озера, среди всего этого смрада и хлама, мы поняли, что рыбалка у нас не получится. Однако совершённое путешествие само по себе доставило нам огромное удовлетворение. Всё-таки для нас в тот период поход на Третье озеро - это был не такой уж ближний свет. И вот, уже объединившись, мы вместе вчетвером уставшие, но довольные возвращаемся в город, домой. С тех пор наша дружба с братьями Джинчарадзе длится до сегодняшнего дня. И совершенно неслучайно, что мой друг Кемал был свидетелем в загсе во время женитьбы моего брата Севы и его жены Лены, а его брат Эрик был «казначеем» на моей свадьбе с Мариной, собирая конверты с деньгами, подаренными нам друзьями и близкими, пришедшими на нашу свадьбу.

Летний пляжный сезон, как обычно, все ребята нашего шаумянского квартала начинали весной. Солнечная погода, конечно, ещё не гарантировала тёплой воды в море. Даже камешки и булыжники, покрывающие пляж, ещё не нагревались до достаточной температуры, и только яркое солнце в небе ослепительной голубизны, заставляло нас раздеться и подталкивало войти в чистую, совершенно прозрачную, хотя и холодную воду. Почти каждый купальный сезон я начинал с того, что, разбежавшись, с радостным воплем прыгал в воду. Очень часто этот первый прыжок у меня заканчивался тем, что я ударялся головой о камни, близко лежащие на малой глубине, вдоль кромки береговой черты моря. В результате почти каждый купальный сезон у меня начинался с разбитой головы.

После окончания четвёртого класса начальной школы № 12 я вернулся в свою бывшую школу №3. Но в мой бывший класс, в котором я начинал учёбу, меня не возвратили, и я был зачислен уже в другой. Здесь, в параллельном 5-м «б» был свой устоявшийся коллектив, обучавшийся вместе четыре года под руководством их первого педагога, заслуженной учительницы Наты Тихоновны. Учёба в этом новом коллективе в продолжение последующих трёх лет дала мне и моим соученикам довольно хорошую базу знаний по главным предметам и, может быть, сформировала основные черты характера. В классе доминировала группа учеников, которая была приучена к систематическим занятиям и умела заниматься. Видимо, всё это и создавало в классе общий климат, располагающий учеников к занятиям. Были ученики, которые у руководства школы считались лучшими и были ученики, которых лучшими считали мы, их одноклассники. К категории учеников, считающихся первыми, несомненно, руководство относило таких как Толик Остриков. Я с ним сидел за одной партой и могу утверждать, что Толя был действительно очень прилежным учеником. Помню его потрясающий каллиграфический почерк, его аккуратнейшим образом обёрнутые и заполненные тетради, дневник, где были великолепные оценки, его опрятные учебники. Всё это было прилежно надписано и уложено в портфель. Чётко и с пафосом он читал стихи и приветствия на всех встречах и торжественных мероприятиях в праздничные дни. В довершение всему, на его груди всегда был красиво повязан отутюженный красный пионерский галстук. Но в глазах товарищей оценка ученика определялась совсем не этими достоинствами. Соученики определяли своих товарищей прежде всего по их знаниям, по лёгкости и умению воспринимать новый материал, экспромтом проявлять остроумие и находчивость. И как мне в то время казалось, а такое ощущение у меня остаётся и по сей день, лучшими в классе были совсем другие ученики: Игорь Луценко, Вова Рабинович, Эрик Бурнусузов, Марик Гольд, можно назвать и других, но всех уже не упомню. А способных учеников и в чем-то, возможно, даже талантливых было много. Мои отношения с ребятами в новом классе складывались достаточно хорошо. Мужская дружба создавалась не сама собой, а завоевывалась постепенно, порой даже кулаками. Но обычно уважение товарищей достигалось нашими поступками, нашим независимым и достойным поведением. Не последнюю роль в этом играла честность ученика, его доброта и доброжелательность. Эти качества невозможно имитировать. Можно их продемонстрировать раз, другой. Но играть роль «хорошего парня» постоянно - невозможно. Не сегодня, так завтра человек проявит своё истинное лицо.

В это время у меня начинался период интенсивного чтения книг. К этому тоже нужно было прийти. Одно из воспоминаний раннего детства, которое осталось у меня, это мои ответы на вопросы взрослых о том, кто по специальности мой папа. И я отвечал, будучи вполне уверенным в своей правоте, что " мой папа читатель". Скорей всего, я так считал потому, что почти всегда видел своего папу читающим, всегда с книгой или журналами и газетами в руках. Мама же преимущественно читала в вечернее или  ночное время. Читала, когда все в доме укладывались на ночь и уж тогда, освободившись от всех дневных забот, закуривала свою единственную на данный вечер папироску и как за священнодействие бралась за чтение ожидавшей её книги. Я не говорю о том большом периоде времени, когда мама могла читать, находясь на своей работе. Но это было уже позже, в годы её заведования библиотекой Дома отдыха Закавказского военного округа.

С приходом в новый класс я встретился с Жорой Вариадисом. Жорик был не только моим одноклассником, он ещё был и моим соседом по дому и жил во флигеле помещения во дворе дома напротив. Невысокого роста, Жора был великолепно сложён и умел так обаятельно улыбаться своей голливудской улыбкой, что вызывал симпатии у собеседников и прежде всего у женского пола. По возрасту, в семье, он был средним сыном, но именно он всегда был правой рукой своего отца Дмитрия. Его отец, работая директором промтоварного магазина, давал Жоре весьма деликатные поручения. Мы жили во времена постоянного дефицита и, прежде всего, дефицита хороших и красивых вещей. Жорик, выполняя поручения отца, порой разносил различные товары по квартирам покупателей. Так как он имел дела, как правило, с хорошими товарами, у него самого сформировался вкус к красивым и модным вещам, которые иногда, не очень часто, доставались и ему. И это придавало молодому парню с его внешностью ещё большую привлекательность. С Жорой мы занимались плаванием и с ним же ходили на тренировки по боксу. Он был одним из тех первых моих товарищей, которые нравились девочкам, и который стал с ними встречаться довольно рано. В учёбе он особых успехов не проявлял, но регулярно переходил из класса в класс.

К прилежным ученикам можно было отнести многих других ребят. К примеру, Алексей Мирошников выделялся от многих наших одноклассников уже тем, что даже среди тех мальчиков, которые, как и он совмещали занятия в школе с занятиями музыкой, Леша занимался игрой на фортепиано весьма успешно, профессионально и подолгу. Семья у него была музыкальная. Мама преподавала в музыкальном училище, старшая сестра окончила консерваторию по классу вокала, и мне впоследствии довелось слушать её выступление на одном из гастрольных концертов. Младшая сестра Лёши Неда впоследствии тоже окончила Московскую консерваторию, и я неоднократно слышал, её в качестве аккомпаниатора своему мужу, известному скрипачу в музыкальных телевизионных программах. Да и их отец, говорят, когда-то пел в церковном хоре. Дети во время учёбы носили фамилию матери, а не отца, который был выслан в Казахстан в числе репрессированных греков, имеющих греческое подданство. Алексей воспитывался с самого детства, как будущий музыкант, пианист. Я присутствовал на его заключительном открытом концерте после окончания музыкального училища. Лёша играл Первый концерт Чайковского. Это произведение мне было известно и, как тогда мне показалось, он сыграл его очень хорошо и с большим воодушевлением. И действительно, после окончания Батумского музыкального училища, Алексей поступил в Московскую консерваторию и окончил её. Впоследствии он принял фамилию отца Параскевопулло и, как рассказывают, долгое время преподавал игру на фортепьяно в Кишинёвском институте искусств.

Наш соученик Игорь Луценко тоже занимался музыкой и окончил музыкальную школу по классу фортепьяно, но, в противоположность Алексею, его родители не видели будущее Игоря как большого музыканта. И может быть, напрасно. Игорь, в отличие от многих учеников, окончивших музыкальную школу, которых я знал, садился за инструмент и играл всё, буквально всё, что нравилось и ему, и нам. Он был природным джазменом и импровизатором. А время было началом возрождения в стране джазовой музыки. Но карьеру себе Игорь избрал совсем иную, успешно окончив Московский институт стали.

Неплохим учеником и хорошим спортсменом-волейболистом был Жора Дубин. Впоследствии он стал адмиралом военно-морского флота и командиром ракетного крейсера. С кораблём, которым командовал Жора, однажды встретился в районе Атлантического побережья вблизи Гвинейского порта Конакри балкер «Советский художник» Грузинского пароходства, на котором первым помощником в тот период работал мой одноклассник Ваня Экимян.

Марик Гольд, занимался шахматами, но, на мой взгляд, своевременно их оставил, и перешёл на тренировки по лёгкой атлетике, где у него были очевидные успехи. Установив рекорд Аджарии на стометровку, он был включён в состав спринтеров сборной Грузии и поступил в Тбилисский государственный политехнический институт.

Совершенно неспортивным среди нас был Эрик Бурнусузов. Но эта деталь совсем не мешала нам с ним дружить, ему хорошо учиться и в будущем окончить Московский энергетический институт. Говорят, он стал хорошим таможенным чиновником и, будучи очень принципиальным человеком, Эрик пользовался, как мне стало известно, заслуженным уважением, как у руководства, так и у своих товарищей по работе.

Особо дружеские отношения у меня сложились в тот период с Валей Эрлихманом. Я с Валей познакомился, как и со всеми новыми соучениками, только после моего перехода в их класс. Мы с ним сдружились довольно быстро. Несмотря на последствия какого-то заболевания, напоминающего детский церебральный паралич, Валя ко времени нашего знакомства уже научился определённому самотренингу и физически окреп. Не беру на себя в этомответственности назвать его заболевание, в этом я совсем не разбираюсь. Валя был мне другом и для меня как парень он был равным среди равных. Он был достаточно крепок, умел подтягиваться, плавал, занимался гантелями и учился не хуже других. Когда в пятом классе у Вали умерла мама, мы всем классом участвовали в её похоронах. И он стойко перенёс эту утрату. С Валей мы дружили и все годы регулярно общались, до тех пор, пока он с семьёй не переехал в Баку. Баку – родной город его отца, полковника медицинской службы, и перевели его туда на равнозначную должность начальника госпиталя.

Во внутреннем дворе госпитального дома, по соседству с Валентином, жили и собирались множество ребят и девочек, дружба с которыми у нас сохранилась на долгие годы. В то время там жила семья хирурга Лебедева с сыновьями - младшим Игорем и старшим, Олегом, с которыми мы дружили. Там же, в доме для сотрудников госпиталя, проживала семья начальника госпитальной аптеки, дяди Коли, майора Нарушвили, с сыновьями Вовой и Мишей и позднее родившейся их маленькой сестрёнкой Наташей, выросшей, что называется, у нас на глазах. С нами играли и общались сёстры Полонские Люда и Рита, внучки Александра Ефимовича Полонского, подполковника медицинской службы, начальника терапевтического отделения госпиталя. Таким же приходящим на госпитальную территорию, как и я, был Игорь Черепов. Вместе с нами бегали и играли, еще в то время маленькие девочки Мила Лихтерман и сёстры Лёвины, дочери доктора Лёвина. Иногда, правда, очень редко, появлялся на территории госпитального двора Миша Лория, заглядывая на службу к своей маме - начальнику биологической лаборатории госпиталя подполковнику Нине Михайловне Лолуа. Там же в госпитальном доме жила семья врача и руководителя по физическому воспитанию Кобзиной. Её младшая дочь Света была хорошей перспективной спортсменкой, но с нашей компанией она не дружила. У неё были интересы уже более взрослой девушки и свой соответствующий круг знакомых и друзей.

Игорь Лебедев поступил и окончил мореходное училище раньше, чем поступили мы с Игорем Череповым. Затем по нашему пути пошли и поступили в училище Вова Нарушвили, а потом и его брат Миша. Миша впоследствии работал моим вторым помощником на танкере «Акташ». Он был отличным грузовым помощником, работая на серьёзном участке по перевозкам топлива для реактивных самолётов и дизельного топлива. С Игорем Череповым мы вместе учились на судоводительском отделении Батумского мореходного училища и сидели четыре года за одной партой. Все практики мы тоже проходили вместе на одних и тех же судах, и даже работая в Черноморском пароходстве в Одессе, мы однажды оказались на одном судне - танкере «Кременчуг». В Грузинском пароходстве мы тоже оказались вместе, работали в Службе перевозок, где Игорь управлял эксплуатацией группы судов. Впоследствии Игорь вернулся работать на флот и работал старшим помощником, а затем и капитаном судов. Игорь много лет как женат на Рите Полонской, и у них много детей.

Волею судеб мне довелось быть тамадой на свадьбе Наташи, младшей сестрёнки моих друзей братьев Нарушвили. Наташа вышла замуж за Гену, сына других моих приятелей Зии и Иры Хайдаровых. Скажу по правде, что я горжусь своей ролью тамады на свадьбе близких мне людей. Гена, бывший морской офицер-подводник, впоследствии, после распада Советского Союза, стал адмиралом и одно время главнокомандующим военно-морскими силами Грузии.

Вот такие стечения обстоятельств, связанные с периодом учёбы в школе и дружбы с сыном начальника Батумского военного госпиталя Валентином Эрлихманом вспомнились мне! Видимо, под влиянием своего отца, знающего все превратности и сложности жизни, которые могут случиться в перспективе у каждого человека еврейской национальности, Валя при получении паспорта принял фамилию мамы и стал Валентином Рубановым. В нашем городе Батуми я знал журналиста, корреспондента местной газеты Моню Рубанова, перворазрядника по шахматам. Значит наш известный батумский журналист-шахматист Моня был тоже евреем. Поэтому я не знаю, дало ли что-либо или нет Валентину такое изменение фамилии? Тем более ведь не случайно говорят, что бьют всё равно не по паспорту, а …

Мне очень хочетсярассказать, как в это же самое время в школе мы встретились и сдружились, с совершенно неординарным человеком. Его звали Валентин Гончаров, по прозвищу Фафик. Фафик был, как и многие другие мои товарищи, из бедной семьи. Он был худощав, черноволос, на его светлокожем лице выделялись густые чёрные дуги бровей. Одевался Фафик более чем скромно. Не знаю, как другие, но я тогда этого не замечал. Скорее всего, не придавал этому значения. Но если бы вы послушали его речь, усыпанную изысканными выражениями, и увидели бы его манеру держаться, то у вас непременно сложилось бы впечатление, что это лорд или принц случайно оказавшийся в окружении неравных ему по своему происхождению людей. В нём было что-то напоминающее Принца, героя из произведения Марк Твена. Думаю, что не последнюю роль в создании такого образа сыграли увиденные им кинофильмы и прочитанные книги о мушкетёрах, знаменитых пиратах, об этаких джентльменах удачи, о рыцарях и, возможно, о самом прекрасном и достойном из них – Рыцаре печального образа Дон-Кихоте Ламанческом. Фафик, к моменту нашего знакомства, занимался парусным спортом, проводил много времени на водной станции. Позже к его спортивным увлечениям добавился и велоспорт. Валентин учился слабо и позднее отстал от своих одноклассников. После того как мы расстались и меня перевели в школу №10, мы продолжали общаться, но встречались всё реже и реже.

Я какое-то время следил за его судьбой и появляющимися в его жизни похождениями. У Фафика уже в то время появились романы с девушками из старших классов, с красивыми девушками, которые не просто были внешне интересными, а такими, на которых обращали внимание взрослые ребята. И я знаю, что такая девушка, одна из лучших девушек школы, а может быть, и в городе, была влюблена в Валентина и предпочла его всем своим поклонникам.

Но время шло, и Валентина забрали в армию. Для него, свободолюбивого человека, не очень утруждающего себя дисциплиной и армейскими порядками, это было просто трагедией. Валя лёг в госпиталь с жалобой на головную боль и таким образом сумел «откосить» от армии. Никто из нас не знает, как сложится наша дальнейшая судьба! От армии-то он ушёл, а от судьбы? Вернувшись из армии, так и не дослужив своего срока, Валентин устроился электриком на молочный завод. И в один печальный дождливый день, какие часто бывают в Батуми, его нашли мёртвым, якобы зацепившимся за оголённый электрический провод. Не знаю, что произошло с ним в эту ночь на самом деле, но, помня его независимое поведение, могу предположить, что его смерть была не случайной.

    Во время учения в школе, я никогда не отличался, прилежным поведением как впрочем, не выделялся и хорошей учёбой. В нашем 9-м «б» классе Батумской средней школы №10 были ученики, отличающиеся от меня и прилежной учёбой и хорошим поведением. Но дружили мы между собой совсем не по этим, казалось бы, важным, отличительным признакам. Для нашей духовной близости существовали совсем другие критерии. С одноклассниками и со школой мне в этот раз очень повезло. После того, как объединили наши мужские и женские школы, а я тогда перешёл в 8-й класс, меня из средней школы № 3 им. Дзержинского перевели в школу № 10. Здесь я и встретился со своими старыми друзьями по прошлой учебе в предыдущих школах № 3 и № 12.  Мы вновь оказались вместе с Кемалом Джинчарадзе, Валериком Абаджиди, Жорой Вариадисом. В новой школе  мы познакомились и подружились с Аликом Фанталисом, Альбертом Манукяном. Теперь среди наших одноклассников уже были и девушки. C  первых же дней они казались нам какими-то особенными, очень скромными, и такими  же они нам запомнились на многие последующие годы. Одни из них были красивые, другие миловидные, но обычно все подтянутые и дисциплинированные. В наше время все девочки приходили в школу в наглаженных школьных передниках с белыми кружевными воротничками и бантами. Естественно, что те девушки,  которые не входили в категорию красивых, старались утвердиться в остальных указанных признаках, облагораживающих такое понятие как школьница. Среди наших соучениц были и такие, к которым наши мальчики испытывали не просто дружеские чувства. По отношению к этим девочкам, ребята открыто не  выражали пылкой страсти, но уже достаточно ясно проявляли им своё внимание, нежность,  своё деликатное обращение, демонстрировали свою заботу и желание оградить своих избранниц от воображаемых угроз. Девушки же и понятия не имели о таком непростом к ним отношении со стороны ребят. Мне кажется, они смотрели на всё гораздо проще, ничего не усложняли и реальней относились к жизни. Что же касается меня, то у меня даже и не возникало к кому-то чувство, а если и появлялись какие-то симпатии, то я всегда тщательно их скрывал, порой даже под маской излишней бравады.

     Бравада служила мне щитом, прикрытием от вмешательства кого бы то ни было в мою личную жизнь, и такая линия  поведения со временем, постепенно входила у меня в привычку, а как мы знаем, привычка – второй характер. Так я, по сегодняшнему своему пониманию,  не очень удачно и совсем несправедливо зарекомендовал себя среди всех своих знакомых, и особенно у девчат, циничным парнем, постоянно иронизирующим по поводу всех их взаимоотношений с ребятами.

    Я  уже говорил, что прилежанием и дисциплинированностью в школе я не отличался, и в силу дерзкого отношения к некоторым преподавателям меня вежливо попросили из школы. Мне пришлось тихонько, без лишнего шума оставить свой любимый класс и вернуться в свою прежнюю школу № 3. Но в новой школе я тоже не прижился. Там я оказался уже не в своём бывшем  классе, а среди не очень близких мне по духу, а поэтому совсем уж неинтересных мне учеников.

    Причиной моего такого не очень благодушного отношения к учёбе в школе

послужило, прежде всего, то обстоятельство, что после восьмого класса я сдавал вступительные экзамены и не прошёл по конкурсу в  мореходное училище. Поэтому я вынужден был вернуться в школу в 9-й класс. После такого события учёба в школе мне показалась невыносимо скучной и уж совсем неинтересной. Сидя на последней парте, «на Камчатке», я фактически отсутствовал на занятиях, и хотя находился в классе и не нарушал дисциплины, но и не занимался учёбой, читая в классе посторонние книги, мечтая о будущих морских приключениях... Читал я тогда много и без особого разбора – классику, разную другую беллетристику, поэзию. Вместо учёбы я в то время больше внимания уделял занятиям спортом, посещению тренировок по боксу и баскетболу.

    Тренировки мои проходили в здании общества «Спартак», спортзал которого находился в помещении бывшей еврейской синагоги. В этом же здании на втором этаже жила семья председателя спортивного общества Логинова - «дяди»  Ставро с его очаровательными дочерьми Светой и тогда ещё маленькой девочкой Марой. Занятия по баскетболу с нами проводил молодой и очень заботливый тренер Резо Какабадзе. Должен сказать, что, несмотря на мой высокий рост, и на то, что я играл в хорошей команде и у хорошего тренера, баскетболист из меня получился слабый. Я думаю, не было у меня для этого необходимой хорошей координации и достаточной реакции на мяч. В боксе же у меня всё получалось гораздо лучше, и мои тренеры в «Спартаке» и по юношеской сборной Аджарии Резо Басилия и Шакро Худоян предвещали мне хорошую спортивную перспективу. Это я и сам чувствовал, и мне самому нравилась моя манера боксирования с лёгким, танцевальным передвижением по рингу, причём я удерживал нужную дистанцию и не давал противнику входить в ближний бой.  Я научился уходить от ближнего боя, умел принимать и держать удар. А главное, я научился  сам  наносить поражающие удары, особенно левой. И, что очень важно, в полном и переносном смысле слова, что привычка и умение держать удар ещё много раз помогала мне выстоять в различных жизненных ситуациях.

     Увлечение боксом у меня началось в раннем детстве, когда наш сосед Гоги Квачантирадзе, больше известный в нашем городе под именем Джон Луис, принёс во двор рабочие парусиновые рукавицы. Одну рукавицу он надевал на правую руку первому участнику, а другую - на левую руку, его противнику. Он ставил «боксёров» друг против друга и командовал «Бокс!». Так начинался у нас первый «официальный» мордобой.

    Здесь физиономию друг другу били и братья Гумрояны, и мы с братом Севой, и братья Юткины, и братья Вариадисы, Алхазовы, Шумилины - все, кто имел братьев в возрасте близкому к нашему. Такие же ребята, как Зури Габуния или Гриша Акопян, которые таких братьев не имели, тоже принимали участие в этих боксёрских спаррингах. В общем, били все друг друга, не взирая ни на весовую категорию, ни на возраст, ни на родственные отношения. А над всем этим побоищем возвышался образ Главного тренера и Судьи, нашего Гоги - Джон Луиса.

     Чтобы быть крепкими и выносливыми, мы по утрам стали совершать пробежки вдоль аллеи Приморского бульвара. Во дворе соседнего дома по Шаумяна, 4, угол Руставели, наш сосед штангист Сосо Калаиджев установил самодельные брусья, укрепил перекладину, положил колёса, блины, гриф, одним словом, набор заменяющий штангу. Кто-то принёс пудовую и двухпудовую гири. Здесь мы тренировались, подтягивались на перекладине, накачивая свои мышцы, набирались силы. И если шаумянцы раньше были известны в городе как хулиганы, затем как  уличные футболисты, теперь пути наших ребят разошлись по разным спортивным городским секциям.

     Ушло в область предания время строительства нами своих штабов и нападения на чужие, которые устраивали в подвалах и шалашах наши соперники с других улиц. У нас появились новые интересы. Ребята стали взрослеть. Теперь вместо походов на баню, где некоторые из нас, особо смелые, рисковали влезать на крыши и наблюдать через округлые стёкла турецких бань за "амурными" сценами, происходящими там внизу, внутри отдельных кабин, ребята стали интересоваться более реальными развлечениями, позволяющими сближению с женским полом. Мы стали учиться танцевать и начали посещать танцплощадки. Это, конечно, было уже ближе нашим к инстинктам и нашим истинным интересам, к потребностям взрослеющих молодых людей.

     Несмотря на то, что город у нас небольшой, в нём всегда активно шла спортивная жизнь, регулярно проводились тренировки, проходили соревнования. Большинство школьников тренировалось в различных секциях. Почти вся наша «шаумянская гвардия» в младшем возрасте занималась плаванием на водной станции «Пищевик». Руководили там опытные тренеры: Георгий Несторович Каландадзе – дядя Жорик и Павел Иоселиани – дядя Павлик. Зимнего крытого бассейна в то время у нас в Батуми не было, и зимой мы занимались «сухим плаванием», бегали кроссы, растягивали эластичные резины, выполняли упражнения с гантелями. А когда начинался летний сезон, то мы должны были «расплаваться», постепенно приобретая спортивную форму во время плавания в воде. Батумские пловцы старшего поколения, такие как Лазариди, Бреус, Антонян уже были известны на всю страну. Но и наши товарищи Людвиг Мамчин, Валя Игольников, Ростик Фергалиев, Виктор Месхи уже показывали по тем временам хорошие результаты.

   Плавать я научился, как  и вся наша шаумянская  компания, с самого раннего детства. Я преуспел в этом деле благодаря своему соседу, а в то время и моему наставнику Вахушти Квачантирадзе, который позднее, к сожалению, стал городским воровским «авторитетом» под кличкой Вахо. На пляже мы с родителями обычно располагались у самого берега. Взрослые подстилали на морскую гальку полотенце, чтобы галька не врезалась им в тело. Мы же валялись на камнях как на пуховом одеяле и бегали по гальке, как по траве или песочку. В начале лета наша кожа приобретала шоколадный оттенок, и мы тогда не задумывались, полезен или вреден для нас этот загар. Мы просто про это ничего не знали. Первое время родители разрешали нам с братом Севой входить в море только под наблюдением старших. Отец разрешал нам купаться вместе с Вахушти, а тот брал поочерёдно то меня, то Севу к себе на спину, отплывал на приличное расстояние от берега и там бросал. Нам приходилось выплывать к берегу самостоятельно. Так я достаточно быстро научился плавать. Плавание вошло в мою жизнь с раннего детства и на всю жизнь без каких-либо осложнений.  

    В дождливые дни  мы, как и все соседские дети, сидели по своим домам или в подъезде. Сезон дождей у нас в Батуми порой бывал очень продолжительным. Наш регион считался самым дождливым местом в Союзе. Недаром же в ходу была поговорка, что Москва – это сердце нашей страны, а Батуми - его мочевой пузырь! Так вот в эти самые дождливые дни, наш сосед Вахушти научил меня и моего брата Севу играть в шашки и шахматы. Таким по настоящему был Вахо - добрым и хорошим парнем. А потом у него всё пошло наперекосяк, его отчислили из мореходного училища. Время было сложное, послевоенное и очень легко было попасть в плохую компанию и влипнуть в какую-нибудь историю. Это было делом случая.  Первую ходку в тюрьму Вахушти вместе со своими товарищами получил за ограбление на пляже приезжего работника прокуратуры. Тюрьма, как показала жизнь, практически никогда не исправляла новичков воровской гильдии, а только укрепляла их уголовный «профессионализм». После того случая у моего наставника были и другие отсидки, и прошло довольно много лет, пока Вахушти окончательно вернулся в отчий дом. Я должен сказать, что ни в те давние времена, ни после его возвращения домой я никогда не слышал от Вахушти ни одного бранного матерного слова. Однажды, когда я уже был взрослым человеком и работал в пароходстве, Вахо рассказал мне, как в Батуми он встретился со  своим бывшим однокурсником. В то время этот человек был моим начальником, и в отличие от Вахушти, окончил наше Батумское мореходное училище, работал на севере капитаном, а последние годы был одним из руководителей нашего пароходства.

 - Мы разговорились, -  рассказывает Вахушти, - вспомнили прошлое, курсантские годы, а он через каждое слово - мат. Я и говорю ему:

 - Ты думаешь, что со мной нужно говорить только матом, и других слов я не пойму?  - Он, конечно же, понял мою иронию и смутился, но мне почему-то больше не захотелось с ним общаться.

    В наши школьные годы на всех спортивных площадках города регулярно проходили соревнования по различным видам спорта. Для бокса выделялись такие помещения, как арена цирка, сцена филармонии, помещение Дома офицеров и другие подходящие залы и площадки. Многие наши спортсмены добивались успеха, а такие боксёры, как Григорий Экимян, Игорь Гайдамак, Тамази Болквадзе уже достигли высоких результатов, стали чемпионами Грузии и в составе сборной принимали участие во всесоюзных соревнованиях. В 1957 году на чемпионате Грузии в Тбилиси за команду Аджарии участвовал и я, но во время боя повредил руку, выбив большой палец на левой руке, и уже не смог дальше продолжать бои.

1957 год ознаменовался для меня поступлением на судоводительское отделение Батумского мореходного училища.

А вот в 1958-м после чемпионата Грузии, проводимого в Сухуми, меня включили в сборную республики. Перед сборами для подготовки к чемпионату Союза я получил известие о том, что в мореходном училище мне открыт допуск к загранплаванию. Я был в восторге от этого известия и участию в чемпионате на первенство страны по боксу предпочёл отправиться вместе со своими однокурсниками на нашу первую плавательскую практику вокруг Европы под парусами на трёхмачтовой бермудской шхуне «Кодор». Это было плавание из Одессы в Ленинград, которое мы совершали на трёхмачтовой бермудской шхуне «Кодор» с одной реей на фок-мачте и одним большим и прямым парусом - брифоком, учебном судне, принадлежащем Ленинградскому мореходному училищу. Уже во время своего первого плавания по радио, я услышал сообщение о проходящем в Кишинёве чемпионате страны 1958 года по боксу среди юношей. Но реалии нашего первого плавания, проходящего  под парусами, с заходами в некоторые европейские порты, мне показались более привлекательными и интересными.

В дни нашей юности спорту уделялось много внимания. Соревнования по гимнастике спортивной и художественной, по акробатике обычно у нас проводились  в помещении Детской спортивной школы. Игры и тренировки по теннису  проходили на кортах  Приморского бульвара, там же проводились тренировки и соревнования по волейболу и баскетболу. Когда в соревнованиях мы сами не участвовали, то приходили «болеть» за своих товарищей, а когда выступали сами, то и наши друзья приходили переживать за нас. Зрители и болельщики посещали все спортивные площадки. Кроме площадок на бульваре, волейбольные и баскетбольные   площадки были в  школах, в Доме офицеров, в Пионерском парке, в Юношеской спортивной школе и во многих других организациях и клубах. Там тоже проводились тренировки, а иногда и соревнования.

    В то время наш город Батуми в осенне-зимний сезон был спортивной базой для сборной теннисистов страны. Среди многих известных спортсменов высокого уровня мы наблюдали игру самых выдающихся из них, таких как Озеров, Андреев. Это, несомненно, влияло на технику игры наших местных теннисистов.

   Здесь же мы любовались тренировками и игрой выдающихся футболистов страны, команд ЦСКА и московского «Торпедо». В этот период на улице, в переулке между бульваром и стадионом, часто можно было увидеть, как знаменитые футболисты играли в футбол вместе с нашими товарищами, мальчишками-школьниками. Это был настоящий футбол, где раскрасневшиеся от азарта  лица мальчишек и взрослых, уже именитых футболистов, мало чем отличались друг от друга.

    Часто проводились школьные вечера. К этим вечерам школьники обычно готовили небольшую концертную программу: читали стихи, разыгрывали скетчи, исполняли вокальные номера, но главным образом молодежь собиралась для того, чтобы потанцевать. Уже возвращались к жизни ранее запрещённые и вынужденно забытые танго, фокстроты, входили в моду рок-н-ролл и буги-вуги. Получив некоторый танцевальный опыт на площадке «Пятачок», которую к тому времени открыли на Приморском бульваре, мы старались выглядеть в глазах наших школьных подруг взрослее, чем были на самом деле. Мне вспоминается, как  во время танцев, затаив дыхание, я ощущал близость своей партнёрши и,  прижимая её к себе, старался это чувство близости передать своей напарнице.

Никакого сексуального воспитания мы, конечно же, не получали и, поступая по наитию, знали лишь то, что можно было об этом прочитать в художественной литературе. Наши познания  также формировались  под воздействием рассказов старших товарищей, своей незначительной личной практики и, главным образом, собственных домыслов и фантазии. Такого рода познания и желание проявить себя мужчинами заменяли нам недостающий опыт и определяли линию наших действий  при первых попытках общения с женщинами. Самоутверждения в этом вопросехотели, может быть, многие из нас, но получалось это далеко не у каждого. Я не могу себя причислить в этом деле к наиболее удачливым парням. А в это время кое-кого из наших друзей девочки уже именовали «милый друг», сравнивая с героем одноимённого романа Ги де Мопассана. Это были довольно рано созревшие молодые люди, которые уже в то время старались выделиться своей одеждой, прической, манерами, а порой просто своей манерностью. Уделяя особое внимание  своей внешности, они вызывали любопытство и интерес как у наших сверстниц, так и у определённого рода рано повзрослевших девиц и молодых, но уже опытных женщин.

      Как-то в «тёмном классе» 3-й школы, в помещении без окон со шведской стенкой, которое находилось на первом этаже и в котором обычно в дождливую погоду проводились уроки физкультуры, проходил вечер учеников 10-го класса. В этом классе занимались мои товарищи, жившие со мной по соседству - Юра Сакоян и Гарик Маркарян. Я же туда зашёл " как говорится на огонёк" вместе с парнем, которого звали Мурад (скорее всего, это было его прозвище от фамилии Мурадян). Выступающие, один за другим, забывали слова, проваливали номер за номером и мы уже смеялись не от предусмотренного программой юмора, а над исполнителями. Сидевший перед нами здоровенный парень Саша Позднюк, был натренированным ватерполистом и боксёром. И вот эта груда мышц оборачивается и предупреждает Мурада о том, что он сейчас встанет и вышвырнет моего сегодняшнего напарника из зала. На это замечание я попросил его, чтобы он сбавил тон: - « Не надо так грубо, и вообще, нельзя ли разговаривать повежливей». - Но Позднюк и не собирался быть вежливым и отступать. Он не промолчал и тут же, сказал уже мне с угрозой, что если я буду возникать, то он вышвырнет и меня. Слово за слово, и мы выходим с ним из зала. Тут Мурад мне шепчет:

- Ты не начинай драки, я принесу здоровый дрын и тогда вместе начнём его метелить. – Вышли. Стоим друг против друга. Мурада нет. Ещё какое-то время проходит. А его всё нет. Позднюк пытается схватить меня своими лапами. Это для меня может плохо кончиться. Силища неимоверная! Я пытаюсь сбить его левым косым, но он уворачивается. А Мурада всё нет. Когда же мы обменялись незначащими ударами и вошли в клинч, Позднюк сумел захватить меня за корпус. При этом он нащупал и обнаружил, что у меня в заднем кармане брюк спрятан нож. И я тоже вспомнил, и тут же его вытащил. Надо сказать, что с ножом я ходил уже давно, с тех пор, как однажды ко мне на улице пристали молодые и наглые. Они прицепились ко мне без какой-либо на то причины, и их было несколько человек. Конечно же, я пытался отбиться, но домой всё-таки пришлось возвращаться с «фонарём» под глазом. И это было тогда для меня ещё хорошим исходом. Мимо нас проходили люди, но никто тогда так и не вмешался. Вот тогда я и сделал для себя вывод: на такой случай надо иметь в кармане оружие. Хорошо, что в последующей жизни я на долгое время отказался от такого рода самообороны. Просто я уже тогда понял – такая самозащита себе обойдётся дороже. Закон есть закон, и его надо соблюдать.

    Но на этот раз всё было по-другому. Нож у меня, слава Богу, отобрал мой сосед Гарик Маркарян, понимая, чем это всё может кончиться. И в это самое время раздался знакомый голос: - Так это же Эмик дерётся! - Все повернули головы в сторону подходивших к нам трёх молодых парней, в которых мы без труда узнали моего брата Севу, Володю Смелянского и Жорика Вариадиса. Позднюк насторожился,  видимо, ему стало понятно, что у него может быть проблема. И тут я заметил, что он приготовился нанести Севе удар. Размышлять было некогда, и, как учили на тренировках, я нанёс ему прямой удар по челюсти. Он, как бык, вырубленный ударом по темечку, упал на колени. Я в знак окончательной победы поддал ему пинком под зад, и мы вместе с братом и друзьями развернулись и  уверенной походкой отправились на выход из школьного двора. Нож мне Гарик вернул на следующий день. Я же был ему благодарен за то, что он вовремя его отобрал.

На следующий день, в понедельник, на перемене к моему классу подходит Позднюк и с ним два его одноклассника. Это были два крепких парня и хороших спортсмена, Валя Игольников и Валентин Ревва. Когда Игольников увидел, что "обидчиком" Позднюка являюсь я, а мы с Валей были добрыми приятелями, то он послал этого Позднюка подальше, развернулся и отправился к себе в класс. Вслед за ним ушёл и Ревва. Позднюку ничего не оставалось, как убраться восвояси. На этом наши «дружеские» встречи с ним не закончились, но об этом я уже, кажется, рассказывал в своей повести «Берега».

   Я уже описывал  своё отношение к учёбе в этот период, и результаты от такой учёбы были соответствующими. Однажды, придя на урок литературы, я узнал, что на этот день была назначена контрольная работа. Была тема: «Вольнолюбивые мотивы в творчестве Пушкина». Я достаточно много читал из его поэзии, но на данный момент просто не знал, какие произведения изучались в классе. А поэтому в своей работе использовал те из них, которые приходили мне на память. В результате получил  «неуд» с резолюцией педагога: - «Наплёл лаптей!» Видно, меня тогда здорово задела такая формулировка, - я до сих пор вспоминаю об этом с некоторой обидой.

    Или вот такой был случай. Нам дали на дом задание по геометрии. Когда ученики пришли на следующее занятие, то выяснилось, что никто справиться с домашним заданием не смог. Я тоже не выполнил его, но прежде всего потому, что даже не пытался решать эту задачу, а педагог у меня уже давно и не спрашивал выполнения домашних заданий. Класс пытался решить задачу вместе с педагогом на уроке, и у них опять так ничего и не получилось. На следующий день педагог принесла с собой способ решения задачи. На этом занятии присутствовала заведующая учебной частью школы. Учительница предложила в решении использовать эмпирическую формулу, что показалось мне явным абсурдом. В школьной программе эмпирических формул не используют! Я внимательно прислушался к условиям задачи и в душе рассмеялся от простоты её решения. Достаточно было сделать простое дополнительное построение, и вся задача становилась совершенно простой и ясной. Я протянул руку, чтобы меня пригласили к доске. Но учительница этого делать не хотела. Когда же я настойчивей заявил, что задача решается по-другому и проще, то педагог растеряно взглянула в сторону завуча, которая присутствовала на занятиях. Та ей кивнула головой в подтверждение того, что  меня надо выслушать. Через минуту я стоял у доски, стирая её решение с использованием «эмпирической формулы». Когда я выполнил дополнительное построение, класс заулыбался, решение сразу стало видно. Оно было очень ясным и простым. И ещё через пару минут задача была решена. «Пятерку ему, пятёрку!» - сначала зашептали с мест ученики. А затем всё громче и громче: «Пятёрку ему!». И опять учительница растерянно обратила свой взгляд на завуча, которая кивком головы подтвердила эту оценку. И вот после целого ряда неудовлетворительных оценок за невыполнение домашних заданий у меня в журнале появилась пятёрка. Мне кажется, эта пятёрка и послужила причиной тому, что ещё через некоторое время меня исключили уже и из этой школы. Даже взрослые люди, попадая на занятия в школьные условия, позволяют себе ребячество, неуместные шутки. Не знаю, кто и для кого протянул между партами петлю из верёвки, но когда я увидел, что в эту петлю попала нога нашей учительницы, то непроизвольно улыбнулся. Увидев это, учительница решила, что глупая шутка подстроена мной и  доложила об этом дирекции школы. Никто не стал выяснять истинных виновников происшествия, и меня попёрли уже и из этой школы.

  Пришлось моей маме обратиться к завучу школы № 10 Наталии Малаковне Гогиява с просьбой разрешить мне вернуться в свой бывший класс.


  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница