Семейные истории



страница2/8
Дата26.06.2015
Размер1,8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Б а к у р и а н и.

 

 Пока шли переговоры о моём возвращении в свой класс 10-й школы, наша соученица из этого 9-го «б» Галя Акифьева сообщила моим друзьям Валерику Абаджиди и Алику Фанталису, что в детской поликлинике имеются четыре «горящие» путевки в детский санаторий в Бакуриани. Шёл февраль месяц 1955 года и никому, кроме тех, для кого это было необходимо в целях укрепления здоровья, и в голову бы не пришло посреди учебного года отправиться на отдых. Мы обошли наших родителей, и с большим трудом уговорили своих пап и мам, чтобы те не волновались и отпустили нас в эту поездку, а мы в свою очередь обязались там на курорте самостоятельно продолжать заниматься, чтобы не отстать от школьной программы. Наконец, наши старания уговорить родителей отпустить нас в Бакуриани возымели успех. На сборы практически времени уже не оставалось, и через пару дней на поезде Батуми – Тбилиси нас отправляли в Бакуриани. Предстояла дорога по маршруту Батуми – Хашури – Боржоми – Бакуриани.



Экипированы мы были по-зимнему. На мне была  шапка-ушанка, бобриковое полупальто, шарф, фланелевые брюки из флотского сукна. Только на ногах у меня были уж очень лёгкие туфли, кожа с парусиной на микропоре – дешевле не бывает. Пересадка была в Самтредиа, а затем в Боржоми. Так вот, в Боржоми мы пересели на узкоколейку, приводимую в движение маленьким старинным паровозом, называемым в народе «Кукушкой». Дорога протяжённостью в 39 км до Бакуриани проходила в горах среди заснеженных хвойных лесов.  Испуская клубы дыма и пара, поезд медленно поднимался в гору между высоких снежных сугробов, расположенных слева и справа от колеи. Скорость движения была такой, что не составило бы большого труда бежать рядом с вагончиком. В вагоне  спереди и сзади от нас располагались  пассажиры в тёплых одеждах, надетых поверх красивых спортивных костюмов. На головах у наших попутчиков были вязаные цветные лыжные шапочки, а вокруг  шеи повязаны мягкие цветные шарфы. Рядом с каждым пассажиром стояли лыжи, настоящие горные лыжи, которых я никогда раньше не видел, впрочем, как не видел и других, более простых. Предвкушая  прекрасное времяпрепровождение, владельцы лыж с задорными молодыми лицами улыбались и, несмотря на ранний утренний час, вели между собой оживлённую беседу. Говорили о прошедшей экзаменационной сессии, о концертах популярного джаз-оркестра Тбилисского политехнического института, сдабривая свои рассказы шутками-прибаутками.

     Бакуриани считается одним из известных в мире горнолыжных курортов. Но в то время это было одно из рядовых мест отдыха. Город Бакуриани расположен на высоте 1654 метра над уровнем моря, и сегодня там  имеется прекрасная горнолыжная база; тренируются известные спортсмены и отдыхают главным образом состоятельные люди.  Здесь в старые дореволюционные времена отдыхала местная знать. Сюда приезжали семьями знатные и зажиточные горожане, главным образом тбилисцы, отдыхая в летнее время в тени деревьев, спасаясь от городской духоты. Должен сказать, что известность и мода на спортивно-оздоровительный отдых вернулась в Бакуриани уже тогда, в 1955 году, именно в этот период, в эти дни зимних  студенческих каникул, когда мы, школьники, ученики 9-го класса, совершенно случайно получили такую возможность сюда приехать. Не случайно в вышедшем в те дни грузинском юмористическом журнале «Нианги» («крокодил») была помещена шутка: «Тбилисис стильны бичи Бакурианши», (стильный тбилисский парень в Бакуриани), иллюстрированный шаржевым рисунком «стиляги», ультрамодно одетого парня как в то время было модно для обуви, только с лыжами на толстой каучуковой подошве.

     Дорога от Боржоми до Бакуриани напоминала зимнюю сказку. Чем ближе мы приближались к месту назначения, тем чаще и чаще стали появляться упряжки  саней с живописными извозчиками на облучке, похожими на Деда Мороза. Стали встречаться и первые лыжники. С приближением к Бакуриани их становилось всё больше и больше. Мы подъезжали к площадке, которую здесь было принято считать железнодорожной станцией. Еще немного времени, и поезд остановился. Мы оказались рядом с детским санаторием, сооружением хоть и не отличающимся особо выдающейся архитектурой, но которое было вполне аккуратным зданием, и мы его с радостью были готовы принять как временный очаг, приют для отдыха. Но всё оказалось не так уж просто. Санаторий считался детским и, как нам объяснили, возраст отдыхающих и лечащихся детей ограничивался  четырнадцатью годами. А в нашей компании всем, кроме меня, уже исполнилось пятнадцать. Но именно меня уже, видимо, не по возрасту, а по росту дирекция не хотела принимать. Однако свет не без добрых людей. К нам подошли и поддержали нас уже поселившиеся и отдыхающие здесь студенты, которые были старше нас и которых приняли сюда без особых проволочек. Мы устроили сидячую забастовку, просидели час, другой и тогда администрация поняла, что ей с нами не справиться и придётся нас принять.

    Когда с оформлением приёма было покончено, нас пригласили на обед. Здесь мы и увидели весь контингент отдыхающих. В действительности здесь отдыхали дети всех возрастов, начиная от самых маленьких, 6-7 лет и до тех, взрослых, о которых я уже говорил. Оказывается, перед нашим приездом выписалась большая группа студентов. Среди тех, с которыми мы не только познакомились, но и подружились, были тбилисские студенты Ростом Мгеладзе и Света Гаспарова.

    Своё пребывание на зимнем курорте мы начали с того, что на ближайшей туристической базе записались и получили там лыжи. Это были обыкновенные лыжи с простым креплением ремешками. В магазине мы приобрели лыжную мазь, и в буквальном, а не в переносном смысле слова смазали лыжи. С этого дня  каждый день подолгу мы проводили в парке, где множество людей поднимались в гору и скатывались с неё, часами циркулируя вверх – вниз. Через какое-то время мы это проделывали уже достаточно уверенно. Лучше всего катание на лыжах получалось у Алика. Он, как и мы, впрочем, как и большинство ребят того времени, был спортсменом. Но он был более спортивным, чем мы. И, как говаривал его отец дядя Миша,  известный в Батуми как дядя Макс: - «У его Алика лыжи в крови с детства».

     Дядя Миша, был инвалидом Великой Отечественной Войны. Он вернулся с фронта без одной ноги. Протеза он не надевал, а пристёгивал ремешками, специальную деревянную подставку – «культю». При этом дядя Макс был сноровистый, подвижный, жизнерадостный человек. Работал он в киоске цирка, продавая сигареты, минеральную воду, лимонад и пиво. Но, главным образом, к Максу приходили люди в киоск, который находился рядом с цирком. Там он торговал в те часы, когда цирк не работал и был закрыт. Батумцы приходили сюда выпить кружку другую холодного бочкового пива, и поговорить с ним о том - о сём, ведь дядя Миша был и сам большой балагур. Он умел и выслушать человека, и сам любил рассказать своим хрипловатым баском множество интересных историй, анекдотов, да и просто ему нравилось поговорить о жизни. Сколько я  помню, Алик всегда помогал отцу поворачивать и устанавливать эту тяжёлую пивную бочку и укладывать ящики с водой. Когда я бывал с Аликом, то с удовольствием тоже ему помогал. В благодарность дядя Миша наливал нам по стаканчику холодного до боли в зубах  бочкового пива. Макс был действительно одной из достопримечательностей нашего города. Это именно с него сделал свою знаменитую фотографию «След войны» известный фотожурналист Юрий Рост, и эта фотография как антивоенный призыв облетела весь мир.

    К концу нашего зимнего отдыха в Бакуриани Алик уже делал удачные попытки прыжков с импровизированных  трамплинов. Когда мы довольно твёрдо научились стоять на лыжах, то решили расширить район наших прогулок. К такому лыжному походу мы подготовились как могли. С собой взяли немного продуктов, воду, спички. Сразу же за центральной частью Бакуриани начинался лес. И хотя нас предупреждали об опасности заблудиться в местных лесах, именно туда мы и направились. Нас было четверо: Алик, Валерик, студент Тбилисского политехнического института Ростом и я. Окружающий нас лес был весь в снегу. Не только ветви деревьев, но и вся земля была покрыта глубоким снегjv. По мере нашего продвижения в глубь леса он становился всё гуще и гуще, а вокруг всё темнее и темнее.

.   По дороге мы подменяли друг друга, прокладывая лыжню. Первое время  нам встречались лыжные следы, которые то и дело пересекали нам путь, и мы понимали, что эти места обитаемы. Лес был сказочным. Высокие сосны перемежались с низкорослыми хвойными  деревьями. Ветви тех и других деревьев под тяжестью снега склонялись к земле, и создавалось впечатление, что вот-вот обломятся. По всему лесу снежный покров пересекали следы его обитателей. Скорей всего, это были следы зайцев, волков, шакалов. Однажды мы обнаружили что-то похожее на берлогу. Это была корневая часть упавшего дерева, и в сугробе было видно растаявшее от дыхания отверстие. Когда до нашего сознания дошло, что появилась не очень радующая возможность встретиться с «шатуном», разбуженным от спячки медведем, мы со всех ног пустились наутёк от этого места.

    Мы уже довольно долго находились в лесу, когда кто-то робко высказал мысль о том, что уже пора бы и возвращаться, а мы уже давно не встречали лыжных следов, и нам не помешало бы выбрать какое-нибудь одно направление и придерживаться его. Мы  знали, что зимой рано темнеет, и у нас в запасе не так уж много времени. После этого мы шли ещё достаточно долго, когда лес стал понемногу редеть, и, наконец, мы увидели лыжный след. С радостью мы последовали по лыжне, понимая, что она выведет нас на дорогу. Так оно и получилось. И ещё через некоторое время  дорога привела нас к спуску, внизу которого находились какие-то строения. Валерий узнал это место: - Андезит! – воскликнул он. И тут же пояснил, что это место, где добывают минерал с таким же названием. Валерик несколько лет с родителями отдыхал здесь рядом на летних каникулах в селении Цихисджвари. Это была деревня, в которой с давних пор жили, главным образом, греки. С чувством восторга и радостными возгласами мы помчались вниз на дорогу. Здесь каждый из нас демонстрировал всё своё умение спуска на лыжах. Жаль, что, кроме как самим себе, мы никому не могли его показать. Мы мчались в полную прыть, с раскрасневшимися лицами и воплями радости, и эхо гулко отзывалось нашему: Оэ-э-э-э!

    Вот уже появились домики местных жителей с заснеженными крышами и струйки дыма, поднимающегося из печных труб. Впереди всех нёсся Валерик, который знал дорогу и, уже приблизившись к группе ребят, по имени окликнул одного из них: - Ёрго! Здравствуй! - Тот удивленно обернулся на его окрик и, узнав, с радостью в голосе отозвался: - Здравствуй, Валерик! – К нашему всеобщему удивлению они обнялись, и всем стало ясно, что встретились ребята, которые близко знакомы и очень рады этой встрече. Ёрго тут же пригласил нас к себе домой. И мы с радостью приняли его предложение.

    Вскоре мы подошли к крыльцу, к которому на площадку вело несколько ступенек. Здесь на площадке у дверей стояла деревянная кадка с водой, покрытой слоем льда. Нас впустили в дом, где сразу же в лицо пахнуло теплом, ароматом  чего-то домашнего, вкусного. Мы расположились в доме, где уже заботливо хлопотала хозяйка, мама Ёрго. Нас раздели, повесили сушить нашу одежду и обувь. Когда хозяйка увидела мою хилую обувь, то тут же вышла на крыльцо, разбила лёд в кадке и набрала в тазик воду. Этот тазик с ледяной водой она подставила ко мне и предложила опустить туда ноги. Я опустил в воду обе ноги и холода не почувствовал. Мне объяснили, что это первый признак, чтобы понять, что ещё немного времени и ноги могли быть отморожены. Мы сидели за столом, нам налили ароматный горячий чай. А к чаю была подана еда, вкуснее которой, как мне казалось, я никогда ни до, ни после не пробовал. Хлеб, горячий, только что испечённый, прямо из духовки, несколько сортов масла и много сортов сыра. И всё это своего, домашнего приготовления, ароматное и вкусное. А я, поедая всё это сытное и вкусное, и запивая сладким чаем, продолжал сидеть с опущенными в холодную воду ногами. В тепле, насытившись вкусной едой, мы разомлели и расслабились, чего нам делать может быть, и не следовало. Но мы всё-таки сумели мобилизоваться и, уже отдохнувшие, засобирались в обратный путь. Наши радушные хозяева предложили нам остаться, дождаться утреннего автобуса. Но нас уже давно ждали в санатории мы понимали, что  руководители уже спохватились, и, увидев, что мы не вернулись, догадались, что мы ушли в поход в лес. Зимой в лес – это было небезопасно, и мы понимали волнение руководителей санатория. А поэтому сразу же попросили наших добрых хозяев позвонить в санаторий и предупредить, что с нами всё в порядке. Оказывается, там уже была поставлена на ноги вся спасательная служба Бакуриани. Конечно же, нам было очень неудобно, что мы доставили столько беспокойства, но такая  радость, какую мы получили от нашего лыжного похода, стоила многого.

И вот мы, уже одетые, стоим на лыжах и направляемся на выход из Цихисджвари в сторону Бакуриани. Это практически прямая дорога и мы, отдохнувшие, могли пробежать это расстояние в несколько километров за пару часов. Ватага ребят проводила нас до околицы деревни, и мы направились в Бакуриани, в сторону нашего санатория.

   Дорога проходила среди пушистых заснеженных лесов. Леса эти считались заповедными. Уже начало смеркаться, и блики взошедшей луны отражались на примороженном снегу. Впереди виднелись установленные вдоль дороги клетки заповедного лисьего питомника. Поравнявшись с ним, мы почувствовали запах, исходящий от животных, и увидели этих лис, помещённых в клетки. Лисы беспокойно метались по клеткам, и на них просто невозможно было равнодушно смотреть. Чувство неудобства, внутреннего дискомфорта тогда появилось у нас, ещё в те времена, когда ещё мало кто всерьёз говорил о бережливом отношении к природе и сохранении животного мира.

   Когда мы прибыли к нашему санаторию, нас уже ждали. Нас никто не ругал, и все были рады и счастливы, что с нами ничего не случилось. Мы сами тоже этому были очень рады, хотя и чувствовали некоторое смущение. 

     23 февраля - день Советской Армии, а 25 февраля – день советизации Грузии. И мы решили эти праздники совместить и отпраздновать. Считая себя уже достаточно взрослыми, мы с Аликом и Валериком договорились отметить праздник с выпивкой. В ресторане «Кохтагора» мы взяли 300 грамм водки и к ним три порции шашлыков и ещё какую-то закуску. Скажу по правде, водку я до тех пор никогда не пробовал, и она на меня, как и на моих друзей, подействовала. Когда мы вернулись в санаторий, Алик и Валерик поняли, что надо лечь и поспать, а меня, видимо, потянуло на "подвиги". Я вошёл в актовый зал, где играла музыка, и пригласил на танец педагога-воспитательницу. Она не могла не заметить моего состояния, но, будучи взрослым приличным человеком, сделала вид, что этого не замечает. Я же старался изо всех сил казаться галантным кавалером. Представляю, каким смешным в её глазах я тогда выглядел.

    Из всех школьных дисциплин, которыми мы в это время иногда занимались, единственной была математика. Руководство нашими занятиями взяла на себя тбилисская студентка Света Гаспарова. Она иногда нас консультировала, видимо, ей тоже это было тоже интересно. Каким-то образом мы с Аликом заметили, что отношения Светы с Валериком переросли в более близкие, более доверительные. Мы же считали себя джентльменами и никоим образом не отреагировали на происходящее на наших глазах  сближение. Эти отношения были красивыми, церемонными. Когда и как они начинались, я видел, но когда они прекратились и почему, я так и не понял и никогда об этом, ни Свету, ни Валерия не спросил. Я только знал, что при пересадке Светы в  тбилисский поезд на станции Боржоми Валерий тоже пересел и отправился вместе с ней. На этом  же поезде он и вернулся к нам, ожидающим на железнодорожной станции в Хашури проходящего состава Тбилиси-Батуми. После этого я виделся со Светой в Тбилиси и бывал у неё дома на улице Марджанишвили, 4, но ни разу не спросил её о взаимоотношениях с Валериком. Просто, видимо, не судьба. А жаль, ведь Света была именно такой девушкой, которая могла понять и оценить ум и далеко не простой и очень достойный характер нашего друга.

   Вернувшись домой, мы с друзьями приступили к занятиям в нашем 9-б классе 10-й школы. До конца учебного года оставалось не так уж много времени и мне предстояло приложить усилия и подтянуться по некоторым предметам, чтобы год окончился без осложнений. Сосредоточиться, когда это было необходимо, я умел. В результате учебный год я действительно закончил без осложнений и, конечно же,  не было проблем с оценками и у моих друзей.
Кальмановичи.
 После смерти Сталина 5 марта 1953 года и осуждения сталинского опричника Лаврентия Берия прошло два года. Наступали новые времена. Это было время, когда появились первые ласточки политической оттепели. Оттепель чувствовалась во всём. Но прежде всего она ощущалась в оттаивании заиндевевших от пронизывающего холода и леденящего души людей сталинского режима. Она стала проявляться и в начавшемся брожении умов. Для нашей семьи оттепельбыла ощутима и ещё тем, что была связана с освобождением людей из лагерей, в том числе наших близких, и  среди них моего дедушки  Моисея Клементьевича Кальмановича. Дедушка был осуждён по политической статье в период антисемитского разгула в стране, связанного с процессом врачей. Тогда в Москве были оклеветаны, обвинены во вредительстве и отправлены в тюрьмы  виднейшие советские врачи и профессура. Но мой дедушка Миша не был ни научным работником, ни врачом. Он был всего лишь мастеровым человеком, рабочим, и вместе с другими старыми людьми еврейской национальности из нашего города был осуждён, посажен в тюрьму, а затем отправлен в лагерь. За сфабрикованные дела и осуждение ни в чём не повинных людей работники органов Госбезопасности получали ордена и звания. Таким «политическим преступником», осуждённым на 8 лет, оказался и мой дедушка. Он  был отправлен в лагерь, в город Рустави, расположенный недалеко от Тбилиси. Арест его был проведён казалось нам необычным способом, хотя, как потом выяснилось, для этого мероприятия в стране была совершенно обычная «установившаяся метода», когда большинство людей уже спали. Бабушка и дедушка жили на втором этаже, а наша семья - под ними, на первом. К дедушке постучались. На его вопрос: «Кто там?» - ответил знакомый ему голос чекиста по фамилии Пхакадзе.-  «Дядя Миша, это я, Отари Пхакадзе. У нас закрылась дверь, и мы никак не можем её открыть, а нам необходимо срочно войти в кабинет». Дедушка и раньше выполнял их заказы. Он был в городе единственным специалистом по изготовлению ключей  к замкам дверей и сейфов. И на этот раз, не подозревая ничего дурного, дедушка, седовласый человек, которому уже было около семидесяти, оделся, открыл им дверь, и  впустил «гостей» в дом. Когда  же он подошёл к своей сумке с инструментами, то один из вошедших гебешников ему говорит: - «Дядя Миша, там у нас в управлении есть все инструменты. Так что с собой брать ничего не надо».

     Моя мама почувствовала, что наверху, на втором этаже, происходит что-то неладное и, накинув халат, взбежала по лестнице. Мы жили в далеко не простые времена, и, увидев, что дедушку уводят, мама поняла, а скорее почувствовала происходящее.

    С утра мама уже обратилась к адвокату. Но ни один адвокат помочь в таких делах не мог. Такие дела органами безопасности были запланированы и рассматривались практически как готовые, с предсказуемым результатом. Однако это не означало, что мы могли отказаться от ничего не дающей защиты. Ни адвокаты, ни обвиняемая сторона не только  не могли (защита предусмотрена законом), но и не хотели от неё отказываться. Для нас какой-никакой, а всё-таки защитник, а для адвоката – это всё-таки заработок. И, конечно же, защита ничего не дала, и дедушку осудили, осудили на 8 лет заключения в лагерях по 58-й статье Уголовного кодекса. Основанием для вынесения такого приговора послужил полученный МГБ ими же заказанный донос от двух наших соседей по дому, евреев по национальности Гилина и Зонда, а также «подсадной утки» - армянина, кажется Мнацаканяна, штатного провокатора госбезопасности. Они свидетельствовали о том, что дедушка слушал «Голос Израиля» и рассказывал анекдоты антисоветского характера.

   Со смертью Сталина и осуждением Берия начался в стране этап ожидания перемен, в том числе и в лагерях ГУЛАГА. От праздника к празднику, от одной юбилейной даты к другой в лагерях и тюрьмах шли постоянные разговоры о предстоящей амнистии. Но на сей раз разговоры были небезосновательны.

Осуждая дедушку, власти, представляемые органами госбезопасности, не могли забыть  ему того, что его братья Арон и Иосиф в 1921 году, покинули страну и жили в Америке.

В то время, когда они уезжали, Грузией ещё руководили меньшевики, и республика ещё не входила в состав Российской Советской Федерации. Дедушкины братья на пароходе отправились в Стамбул, а затем уже перебрались в Америку. А сюжет их переезда начался с того дня, когда наш город с гастролями посетила молодая, интересная женщина и, по всей видимости, талантливая пианистка. Дедушкин брат Арон, уже богатый и ещё не женатый молодой человек, принял участие в организации её концертов. Он стал за ней ухаживать, делая дорогие подарки. Сильно увлёкшись, он не замечал её прохладного к себе отношения, (которое и не могло быть другим, учитывая их разный уровень образованности,) и через некоторое время Арон сделал ей предложение. Сыграли свадьбу как положено у евреев, с хупой, с приглашёнными гостями, музыкой и танцами. А через положенный срок она родила ему сына.

   В это время события развивались следующим образом. Из-за кровавых сражений Гражданской войны, голода и холода, охватившего города и сёла России, большой поток людей, устремился на юг. В это время в Батуми в ожидании того времени, когда восстановится мирная жизнь, скопилось множество людей. Люди жили в надежде, в ожидании того времени, когда они смогут вернуться в Россию, в свои дома, и свои имения. Но проходило время, и люди стали понимать тщетность своих ожиданий и несбыточность такой мечты. И тогда этот поток людей потянулся дальше, на Запад.

     Молодая жена всё настойчивей и настойчивей агитировала своего мужа Арона уехать на Запад. Мамин дядя никуда за границу уезжать не собирался, но, уступая настоятельным просьбам жены, решил с ней перебраться в Стамбул. С ним на Запад готовился к отъезду и его младший брат Ися.

    Ися работал танцовщиком. Балету он обучался в Одессе, и к тому времени многие из его друзей уже танцевали в Париже и Америке. Посещая семью своего брата Миши, моего дедушки, Ися  познакомил домашних со своим другом, танцовщиком Мордкиным, который предложил  дедушке отпустить мою маму для обучения хореографии. Но дедушка и слышать об этом не хотел. О том, чтобы отпустить из дому свою любимую младшую доченьку, не могло быть и речи! Да, действительно, Мордкин, этот друг дяди Иси, был в то время одним из самых известных танцовщиков в мире. А дядя в тот период и сам танцевал в паре со знаменитой танцовщицей Айседорой Дункан, той самой Айседорой, которая впоследствии стала женой Сергея Есенина. Но для дедушки всё это

не было причиной, для того чтобы с ними куда-то отпускать свою дочь.

     И вот наступил день отхода пассажирского судна за границу. На причале Батумского порта скопились отъезжающие и провожающие их люди. Когда братья Кальманович - Арон вместе с женой и ребёнком и младший брат Ися – уже были на судне, к борту подошла моя бабушка Феня. Она передала им на дорогу большую корзину с фруктами. Портовые власти позволили передать отъезжающим эту корзину. Через полчаса судно отошло от причала и торжественно направилось к выходу из порта. У близких людей на глазах были слёзы. Все понимали, что они прощаются с дорогими им людьми и, возможно, навсегда. В большинстве случаев это так и было. Никто, кроме близких родственников, не знал, что в корзине с фруктами находились все ценности Арона, все ювелирные изделия из его магазина.

В Стамбуле на первое время Арон со своей семьёй снял небольшую, но удобную квартиру. В городе было много эмигрантов из России. Они проживали свои уцелевшие ценности, продавая их местным скупщикам за бесценок. Так что продавать все свои ювелирные изделия в настоящий момент Арону не имело смысла. Но вопрос дальнейших его действий решился сам собой. Однажды, вернувшись домой, Арон вместо жены в квартире нашёл своего маленького сына и записку, в которой жена сообщала о том, что  уезжает в Америку, где собирается найти своего кузена, которого она любит и к которому стремится всю жизнь. Она специально вышла замуж за Арона, состоятельного человека, чтобы у неё появилась возможность уехать в Америку. О том, что на попечении Арона остаётся их маленький ребёнок и о том, что «на всякий случай» она прихватила с собой почти всё его состояние, в записке не было ни слова. Оставшись без средств, дядя Арон тоже решает уехать в Америку, в страну мечтаний и грёз, прибежище всех прожектёров, оставляющих родину и отправляющихся в неизвестность в поисках счастья. Из их писем, которые получали оставшиеся в стране близкие, мой дедушка, его брат Мотя и сёстры Вера и Аня, узнавали, что оба их брата поселились в Америке. В начале своего пребывания Ися танцевал в балетной труппе знаменитого хореографа Фокина, где в ту пору солировал его друг Мордкин. Но через какое-то время дядя уехал в Париж, где усердно обучался живописи во французской Академии художеств. После окончания учёбы он вернулся в Америку, участвовал в выставках, сам устраивал вернисажи и вскоре стал достаточно известным художником. Он много работал и выставлял свои произведения под псевдонимом Исидор Донской-Кальман. О его выставках неоднократно писала американская пресса и прежде всего русскоязычная газета «Новое русское слово». Работы Исаака раскупались частными коллекционерами и государственными выставочными музеями, в том числе и американским Национальным музеем «Метрополитен». Он никогда так и не женился, и прожил жизнь холостяком. В нашей квартире на стене среди немногочисленных картин выставлены две акварели, которые когда-то были написаны и подарены дядей Исей. Одна из них написана во Франции, на курорте Ницца. Это этюд, изображающий пожилого человека, отдыхающего на скамейке. Скоре всего, изображён сам автор среди зелени и цветов, посаженных вдоль живописной аллеи.


Вторая акварель – это вид уютного квартала Парижа, где с одной стороны расположено красивое гостиничное здание с магазином внизу и мансардой под крышей. С другой стороны, через улицу, расположено сооружение, напоминающее здание театра, а посредине, на проезжей части, между зданиями, стоит одинокая фигура полицейского.

Однажды, это было в середине шестидесятых, дядя Исаак, прибыл в Батуми по туристической путёвке и остановился в гостинице «Интурист». Таково было требование для туристов из Америки. Несмотря на его отличное знание русского языка, к нему приставили переводчицу по имени Циала, поставили флажок США на его столик в ресторане - одним словом, проявили к нему большое внимание. Я даже сказал бы, слишком большое! Думаю, что дяде было тоже всё понятно, но таковы были условия, по которым ему предлагалось играть.

- Вы не волнуйтесь - предупреждал он нас. – Я считаюсь прогрессивным художником, и поэтому у вас не будет никаких неприятностей в связи с моим приездом. Во всём облике дяди чувствовалось, что он уставший от жизни человек. Двигался он медленно, говорил без особых эмоциональных порывов, которые, как мне казалось, должны быть у художника. До Сочи, где дядю уже ждал пассажирский пароход, его провожали брат и сестра, дедушка Миша и тётя Аня. Как рассказывал дедушка, у дяди Иси во время проводов постоянно было чувство страха, от ощущения, что его могут не выпустить из страны. Увы, сохранилось у многих эмигрантов чувство страха к стране, которая никогда не отличалась правилами хорошего тона и особой политкорректностью по отношению к иностранцам, особенно российского происхождения.

Когда же мы получили известие, что в день вернисажа на одной из очередных его выставок в Сан-Франциско, штат Калифорния, возник пожар и дядя вскоре скончался от инфаркта, то сообщить об этом его брату моему дедушке мы не могли. Он в это время был при смерти, болел раком, и уже был с метастазами. Востребовать картины, оставшиеся после его смерти, как предлагал его адвокат, мы не могли, по совершенно понятной причине. Мы - я и мой брат Сева - были моряками загранплавания, советскими капитанами загранплавания, имеющими допуски к секретности. Связь с родственниками, живущими заграницей считалась не просто нежелательной, а практически была исключена. Хотя, как известно, в КГБ обо всём были осведомлены. И они могли воспользоваться этой информацией, когда посчитают это нужным. Так мы постоянно жили и работали, находясь под дамокловым мечом…

    Другой брат дедушки, Арон, поселившийся в Чикаго, поступил там на работу ювелиром на фабрику. Он познакомился с еврейской девушкой российского происхождения, женился на ней, и у них образовалась счастливая семья, и родился ещё один сын, так что теперь у них уже было двое детей. Это всё, что мне было о них известно, и ещё, что в Америке их фамилия уже звучала по-американски, - Кальман.

На одной из пожелтевших от времени фотографий в нашем семейном альбоме запечатлён двадцать первый год. На фоне нашего дома по улице Комаровской, позже переименованной в Шаумяна, похоронная процессия. Хоронили мою прабабушку Идес, и вокруг собрались её дети, родственники и друзья. Моя мама, маленькая девочка на руках у своего дяди, дедушкиного брата Матвея. Эти дни совпали с холодными январскими днями смерти Ленина и его похорон в Москве.


1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница