Семейные истории



страница3/8
Дата26.06.2015
Размер1,8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Батуми.
25 августа 1878 года город Батуми вместе со всей территорией Аджарии воссоединился с Грузией и вошёл в состав Российской Империи. Это было время успешного развития торговли и промышленности региона. Батуми соединился железной дорогой с Баку и Тбилиси. Ему был присвоен статус порто-франко, а в 1885 году была окончена реконструкция батумского порта, что превратило его в порт мирового значения. Через Батумский порт Бакинская нефть стала экспортироваться в различные страны мира. В 1888 году Батуми был присвоен статус города и первым главой его стал К.Гавровский. Город развивался и становился всё больше и красивее, он имел достаточно правильную планировку. Украшением города стали новые построенные жилые здания и общественные сооружения. В честь победы над Турцией был воздвигнут прекрасный православный собор Александра Невского, с четырёх сторон украшенный старинными пушками. Рядом с собором вдоль берега моря располагались аллеи Приморского парка. Собор был красив, с устремлёнными в небо высокими куполами и ажурными отлитыми крестами. Он был построен известным архитектором, построившим также знаменитый православный собор в Варне. Собор в хорошую погоду можно было видеть из города Поти, расположенного от Батуми на довольно далёком расстоянии. Густым колокольным басом главного колокола и красивым перезвоном малых колоколов собор извещал граждан города о времени, а в воскресные и праздничные дни приглашал свою паству к церковной службе. Другая православная церковь, которая в ту пору считалась греческой, находилась в центральной части города. В воскресные и праздничные дни люди, одетые в модно пошитые одежды, прогуливались по улице, проходившей рядом с собором вдоль  аллеи Приморского бульвара. Небольшими стайками пролетали мальчики-гимназисты, одетые в свои мундиры. Тут же прогуливались очаровательные девочки-гимназистки, хихикая, с любопытством и лукавством посматривая в сторону мальчиков. С чувством собственного достоинства прохаживались семейные пары горожан в своих нарядных цивильных костюмах и платьях, окруженные празднично одетыми детками.

   Кроме Православного собора, в  центре города на Дондук-Корсаковской улице находилась армянская григорианская церковь. Ближе к бульвару были построены и стояли как украшение города дом купца Сабаева, а рядом  дом известного врача, основателя городской детской поликлиники доктора Черткова и ряд других зданий. На площади Азизьё расположилась мусульманская мечеть Азизьё с минаретами. Отсюда в сторону озера Нури и расположенного вокруг него городского парка протянулся центральный Марийский проспект, вдоль которого расположились прекрасные здания, созданные известными архитекторами. Среди других сооружений выделялся своей красотой и изяществом выстроенный на Комаровской улице и окружённый великолепным забором грандиозный католический собор. Большая еврейская синагога располагалась недалеко от железнодорожного вокзала.

Ветка Батумской железной дороги была построена известным русским писателем и инженером-путейцем Гарином-Михайловским. Дорога проходила через туннель, проложенный сквозь скальный выступ Зеленого  Мыса. Далее дорога шла через поселок Махинджаури, мимо старинной крепости, построенной ещё при Царице Тамар, по небольшому мосту через маленькую речку Барцхана. Затем дорога следовала вдоль береговой черты и морского порта, по городской набережной, оставляя справа складские сооружения и здание таможни, а слева – красивое здание гостиницы «Европа», затем, как бы возвращаясь, шла через площадь Азизьё и сворачивала влево по Тифлисской улице, направляясь к железнодорожному вокзалу.

    Нельзя сказать, что люди в городе были очень религиозными. Но каждая семья отмечала свои религиозные праздники, им этим, им отдавала дань уважения своим национальным традициям. На семейное празднование приглашались в гости: родственники, соседи, друзья, независимо от их национальности и вероисповедания. В Батуми это взаимное посещение стало обычным явлением и общепринятой интернациональной традицией. Люди радовались всем праздникам, сопровождающимся красивыми обрядами и, самое главное, вкусными угощениями. И кто будет отрицать своё неравнодушие к аджарской пахлаве или ачме? Или, может, кто-нибудь откажется от грузинского холодного сациви и горячего хачапури? Я не упомню армянского стола, где не было бы миниатюрных голубцов, в молодых виноградных листьях, называемых долма. С ними соседствовала и тонко наструганная колбаса суджук и тонко нарезанная сухая построма.  А в конце каждого застолья выпивалась чашечка ароматного чёрного греческого кофе, почему-то называемого турецким. Не помню, чтобы кто-нибудь отказывался от сладостей, испеченных из перемолотой еврейской мацы или от традиционной фаршированной рыбы "гефилте фиш". И это несмотря на то, что ещё не до конца был изжит миф о том, что тесто для  этой мацы евреи замешивают на крови христианских младенцев. Обычно не имевшие привычку есть первые блюда,  местные коренные жители приучились и, можно сказать, у них вошло в традицию, варить русско-украинские борщи. Так традиционные национальные блюда превратились в обычное и праздничное меню всех людей, населяющих Батуми, независимо от их национальной принадлежности. Вот здесь, за этими дружескими столами и вырастала та дружба, та настоящая общность людей, которая всё ещё продолжается и называется: ба-тум-ца-ми!

Семейство Кальмановичей из Феодосии перебралось в Батуми в конце семидесятых годов девятнадцатого века. У модного портного Калмана Кальмановича и его жены Идес была большая семья, две дочери и четверо сыновей. В его мастерской одевались богатые и видные люди города. Сам Калман был импозантным видным мужчиной, с хорошей осанкой, всегда одетым с иголочки и по моде. Его лицо окаймляла седая окладистая борода, расчёсанная по-скобелевски в обе стороны. Его супруга Идес, бабушка моей мамы, уже слегка пополневшая, но всё ещё сохраняющая статность интересная женщина,  подстать своему мужу тоже всегда носила нарядные платья. Голову её украшала аккуратно уложенная высокая причёска. Это была очень интересная пара. И, несмотря на родившихся у них пятерых детей, говорят, что совместная жизнь у них складывалась не всегда и не совсем дружно.

     На заработки портного, пусть даже очень хорошего, каким был Калман, содержать такую большую семью было нелегко. И вот их дети один за другим идут в подмастерья. Мой дедушка Миша в восемь лет поступает в слесарную мастерскую к мастеру Трегубову. А его братья Матвей и Арон – к ювелиру. Самый младший Ися уже позднее поступает в Одесскую художественную школу. Мотя и Арон впоследствии становятся ювелирами, открывают свой ювелирный магазин и там же мастерскую по изготовлению ювелирных изделий. Дедушка, пройдя обучение в слесарной мастерской у Трегубова, начинает работать мотористом на электростанции. В 1902 году за участие в батумских рабочих волнениях и массовых стачках его увольняют с работы. Дедушка меняет одно место работы за другим и, наконец, нанимается на работу машинистом на пароход Российской акционерной пароходной компании РОПИТ. Незадолго до ухода в море он стал ухаживать за моей бабушкой Феней. В первом же своём рейсе дедушка накупил подарки своей невесте. Но, несмотря на подарки, привезённые дедушкой Мишей из заграничного плавания, бабушка не согласилась выходить за него замуж как за моряка, и ему пришлось списаться на берег. Так у дедушки не сложилась морская карьера, и он всю жизнь проработал слесарем на различных береговых предприятиях. Иногда он по приглашению работал в Тбилиси, а иногда в Поти, но всегда на берегу. Но дедушка навсегда сохранил в своей памяти уважительное отношение к морякам и любовь к морю. Позже дедушка стал работать как мастер-слесарь самостоятельно, выполняя индивидуальные и различные производственные заказы.

     Его братья Мотя и Арон, работая ювелирами, к этому времени сколотили неплохой капитал. Мотя приобретал недвижимость. Он купил для всей семьи большой двухэтажный дом в Батуми по улице Комаровская, дом № 8 (потом улица Шаумяна). Этот дом располагался за полквартала от Марийского проспекта и за один квартал от входа на Приморский бульвар. Посреди дома были установлены красивые резные парадные двери, открывающие вход к просторному подъезду и широкой светлой лестнице, ведущей к квартирам бельетажа. Дальше эта лестница по ступенькам  с удобными деревянными перилами вела на второй этаж. Со стороны улицы были два удобных балкона, расположенных по обе стороны над парадными дверьми. С этих балконов открывался вид  на город и бульвар, откуда сквозь сосновую аллею просвечивалась голубизна моря. В противоположную сторону  с балконов открывался вид на Батум-гору, утопающую в зелени деревьев. Третий балкон на улицу был построен соседями, новыми владельцами в семидесятые годы двадцатого века, когда дом был уже давно национализирован. Кроме того, один балкон смотрел на двор. Каменный забор ограждал от улицы двор, на котором вдоль забора росли мандариновые, лимонные деревья, а внутри его возвышались высокая пальма, каштановое дерево и огромная ветвистая магнолия. В глубине двора располагались флигельные постройки, в которых  ютились семьи армянских беженцев, поселившиеся здесь из районов Турции во время турецко-армянской резни. Позднее  здесь обосновались и российские беженцы, оставившие там, в России, свои квартиры и дома. Это были люди, убежавшие от холода, голода и репрессий советской власти.

Кроме дома на Комаровской, приобретённого для своей семьи, дядя Мотя покупал дома и в Екатеринодаре (Краснодаре), откуда родом была его жена Варя. Тётя Варя после прохождения гиюра, обряда принятия иудаизма, получила еврейское имя Ева. Надо сказать, что новое присвоенное имя не очень сочеталось с её внешностью и говором. Но это не мешало ей полностью влиться в семью мужа, полюбить её и быть любимой своими еврейскими родственниками.

    В то время Мотя увлекался карточной игрой и по-крупному играл в Москве, Стамбуле, Тбилиси, Баку и других городах, куда обычно съезжались игроки и где устраивались эти игры. Когорта игроков знала друг друга и, играя между собой, они, как говорят, играли честную игру, хотя поговаривают, что у каждого из них «был спрятан в рукаве свой туз».

Как уже говорилось, после революции и Гражданской войны, убегая от убийств, разрухи, холода и голода, в Батуми потянулись тысячи россиян. Город не мог безболезненно принять и растворить такое количество людей. Это по большей части была интеллигенция. Можно только представить, как трудно этим людям здесь на юге жилось, когда у них заканчивались деньги и вещи, которые они могли продать или обменять на продукты. Беженцы, с Кубани, обычно были людьми привыкшими к труду на земле. Поселившись по окраинам города, они осушали заболоченные участки земли, строили себе домики. Постепенно они стали приводить эти участки в состояние, пригодное для земледелия, и начали их обрабатывать. Так стала заселяться часть города, впоследствии называемая Чаобой (болотом).  Это хоть в какой-то степени давало новым поселенцам средства к существованию.

    Семья моей мамы расположилась в дядином многоквартирном доме. Этот дом раньше принадлежал семейству Иванян и был у них куплен дедушкиным братом Матвеем. Квартиры в этом доме, кроме самого дяди, занимали члены семейства Кальмановичей. Здесь жили родные Матвея во главе с мамой Идес. Отдельные квартиры занимали его сёстры Вера и Аня. Моим дедушке с бабушкой была выделена одна большая комната на втором этаже, с выходом на балкон. В ней жили они с тремя детьми. Старшую дочь звали Рахиль, сына - Веньямин, а самую младшую дочь звали Клара - это была моя мама. Маме тогда было четыре года.

Маму с детства мучила малярия, которая была здесь сильно распространена из-за заболоченных окрестностей Батуми. Местные власти много внимания уделяли борьбе с этим заболеванием. В Батуми и его окрестностях было посажено множество эвкалиптов, впитывающих много влаги и осушающих заболоченные места. Борьбу с распространившимся заболеванием малярии возглавил доктор Гигинейшвили. Он открыл в городе антималярийный центр, которым руководил много лет. Так было покончено в городе с часто появлявшимися эпидемическими вспышками малярии. Среди многочисленных вылеченных и благодарных доктору Гигинейшвили больных, была и моя мама. Должен сказать, что в нашем городе действительно в течение долгих лет практиковали выдающиеся врачи. Так, основателем детской поликлиники, подарившим городу и само здание поликлиники по Тифлисской (Бараташвили) улице был доктор Чертков. Доктор Триандофилидис был, как впоследствии и его дочь, знаменитым врачом, исцелившим множество больных в Батуми и его окрестностях. Надолго в памяти батумцев оставались имена доктора Маркова, женщины доктора Гоник, организатора физиотерапевтической больницы доктора Макария Авельевича (Макарика)Тер-Минасова и основателя хирургического отделения Областной больницы знаменитого доктора Макацария.

Не только своими врачами могли гордиться в то время жители города. В Батуми  были превосходные педагоги. Школа, в которой впоследствии училась моя мама, – это бывшая женская гимназия. Уже в наше время это была грузинская школа № 1. Но в те времена, когда в ней училась моя мама, школа была русско-грузинская. В ней были классы с обучением, на русском языке, и классы обучением на грузинском. Поэтому все ученики, которые учились в таких смешанных школах, были с детства дружны между собой, невзирая на их цвет волос, форму носа и национальную принадлежность.

    Параллельно с общеобразовательной школой мама училась по классу фортепьяно в музыкальной школе. Этой школой тогда руководил Мильтон Баланчивадзе, родной брат великого балетмейстера Баланчина. А преподавала маме игру на фортепьяно выпускница Петербургской консерватории Селезнёва. Одним из выдающихся преподавателей был Бучинский, который позднее преподавал в Одесской консерватории.

  В то время, когда мама занималась в музыкальном училище, периодически для студентов устраивались концерты известных музыкантов, приезжавших на гастроли.

    Однажды в Батуми на гастроли приехал тогда ещё совсем молодой, но уже знаменитый скрипач Давид Ойстрах. Рояль в училище по строю не совпадал со строем скрипки знаменитого маэстро, и оказалось, что таким звучанием обладал немецкий инструмент, стоявший в доме у мамы. За инструментом специально прислали машину и отвезли в училище. Для встречи со знаменитым скрипачом студенты собрали деньги на букет, который по окончании концерта преподнесли талантливому исполнителю. Каково же было удивление учеников, и, вероятно, не только удивление, когда после концерта Ойстрах подарил этот букет моей маме.

   На школьные каникулы родители часто отправляли маму в к дедушкиной сестре тёте Вере в Сухуми, где она в то время проживала со своим мужем дядей Абрашей. На пассажирском пароходе, как обычно это бывает, в музыкальном салоне стоял рояль. Мама села за инструмент и сыграла какие-то пьесы, когда к ней подошли двое молодых, но уже достаточно взрослых мужчины, которые похвалили её, начинающего музыканта, молоденькую девочку, предсказали ей хорошую музыкальную карьеру и пожелали успеха.  Одним из этих молодых людей оказался великий композитор Дмитрий Шостакович. К сожалению, его предсказаниям и пожеланиям не было суждено сбыться. Поступив в Тбилисскую консерваторию, мама её не окончила, она вышла замуж, родила моего брата Севу. Брак оказался неудачным, и мама вернулась в Батуми в родительский дом с ребёнком на руках. Надо было жить, работать, растить сына.
Коганы.
А в это время мой будущий папа оказался в Батуми, в Аджарском союзе художников, где в художественном тресте выполнялись работы по его заказам. Папа занимался подготовкой материалов и изданием наглядных пособий по агитации и пропаганде. Здесь, в Батуми, в этом самом тресте и в это же самое время работала кассиром моя мама. Они познакомились. Папины ухаживания показались маме вполне серьёзными. Через какое-то время мама решилась представить папу своим родителям. Дедушка мой был вообще строгих нравов, и неудачный брак своей любимой младшей дочери перенёс очень болезненно. Поэтому к ухаживаниям папы, человека на 17 лет старше его дочери, дедушка отнёсся весьма настороженно. Но, на моё счастье, брак состоялся и наша семья (я правда тогда ещё и не родился) переехала в Киев, в дом, где у папы была квартира, которая находилась на Подоле по улице Смирнова-Ласточкина, в доме № 35/2. В этом же доме жили и родители папы, дедушка Захарий с бабушкой Сарой и семья Чигринских, папиной сестры Лизы, с мужем Сергеем и их сыном Леонидом, который был на 10 лет старше меня.

   В то время брат папы Буня находился в Хабаровске, где он заведовал Дворцом культуры авиаторов. На Дальний Восток дядя перебрался после того, как развёлся, оставив в Киеве свою семью, жену и двух дочерей Тому и Миру.

Младший брат отца Миля (Эммануил) в это время находился в армии. Он был намного младше отца и внешне не был похож на Коганов, своих братьев. Он был в мать, черноволосый, в породу Израилевичей. Широкоплечий красавец, Миля, был человеком, принадлежавшим к плеяде киевской молодёжи, любителей поэзии, последователей Есенина и образу его богемной жизни. Миля как мне рассказал мой двоюродный брат Коля Тверской, был очень добрым парнем и физически очень сильным.

   - В то время Миля «держал» Киев  - вспоминал Коля Тверской, сын Генриха Абрамовича Тверского и папиной сестры Дины Коган, один из братьев-близнецов. Близнецы и их младший брат Толя в 1939 году остались без матери. Вслед за своим отцом братья-близнецы в 16 лет добровольно  ушли на фронт. Как вспоминает Николай, война и армия сформировала из них нормальных, законопослушных граждан,  хотя, оставшись практически без надзора, они могли оказаться в далеко не лучшей компании. Поэтому, как я понимаю, когда он говорил о нашем дяде Миле, о том, что у него был определённый имидж человека, пользующегося в Киеве авторитетом в молодёжных кругах, то он знал, о чём он говорил. К сожалению, Миля, всегда окружённый друзьями, слишком глубоко вошёл в образ «лихого» парня и пристрастился к напиткам. Он всё чаще и чаще оказывался в состоянии депрессии. Чтобы выйти из кризиса алкогольной зависимости, Миля записался на службу в ряды Красной Армии. Но и служба в армии не дала ему избавления от углубившегося недуга. В результате Милю нашли на чердаке одного из киевских зданий с верёвкой на шее.

    Папина сестра Дина вышла замуж за его друга детства Генриха Тверского. Генрих и папа в молодости вместе ушли в Красную гвардию в 1917 году в городе Екатернославе, где в то время жили их семьи. У Генриха с Диной было трое сыновей, двое братьев близнецов Коля и Вова, и младший сын Толя. Дядя Генрих, вступив в партию большевиков, до конца своей жизни оставался ортодоксальным коммунистом. Он всю Гражданскую войну прошёл в армии как комиссар и затем находился на партийной и руководящей работе. Он даже своих детей-близнецов назвал Карлом и Владимиром в честь своих кумиров Маркса и Ленина. Впоследствии, получая паспорт, Карл поменял в документах своё имя на Николай. В паспорте у Генриха Абрамовича в графе национальность было указано «интернационалист». Но в послевоенные годы, когда начались антисемитские проявления на государственном уровне, дядя Генрих принципиально изменил запись в паспорте, и в графе национальность записался евреем. Да разве только в этом вопросе он проявил свою принципиальность?!

      Работая министром  кожевенно-обувной промышленности РСФСР, Генрих Абрамович, явился в вышестоящие органы и поручился за честь арестованного своего заместителя Тёмкина. Но на дворе стоял 1937 год, и поручительство дяди никого не интересовало. Ему дали понять, что он положит свой партбилет, но своего заместителя этим не спасёт. Сегодня покажется странным и такое обстоятельство, что Генрих Абрамович работал министром кожевенно-обувной промышленности, а обувь его жене, т.е. папиной сестре порой покупал мой папа. Семейство Тверских в ту пору проживало в московской двухкомнатной квартире на Большой Почтовой улице. Когда мои папа с мамой поженились, они посетили Москву и навестили дядю Генриха и тётю Дину. В это время мои родители ожидали ребёнка, т.е. моего рождения. Тётя Дина уже тогда была тяжело больна и лежала в больнице, а дети были предоставлены самим себе. Дядя Генрих, как всегда, был весь в работе.  После смерти тёти Дины дети остались одни, и за ними смотрела женщина – домработница. Когда же началась война, то как уже говорилось, подросшие шестнадцатилетние ребята-близнецы вслед за своим отцом добровольцами ушли на фронт.

  Рожать ребёнка, то есть меня, мама решила ближе к своим родителям в батумском роддоме. Родильный дом в то время находился в пригороде, под названием «Городок», и 10 мая 1940 года я там и родился. Папа в это время находился в Киеве, и из роддома маму с новорожденным забирал дедушка Миша. В Киев мама возвращалась уже с обоими детьми и её сопровождала бабушка Феня. Так в это предвоенное время я вместе с братом Севой и нашей мамой стали  киевлянами.

   Дядя Серёжа, муж папиной сестры тёти Лизы, инженер по образованию, работал в Киеве директором профтехучилища на заводе «Арсенал». А тётя из-за болезни сына Лёли вынуждена была находиться дома, чтобы ухаживать за больным ребёнком. Мой брат Лёня, из-за повреждения позвоночника, которое произошло во время игры с товарищами, много лет пролежал в специальной гипсовой кровати и потом ходил в корсете. Для лечения туберкулёза позвоночника ему требовалось специальное питание, постоянный уход и, конечно же, лечение. Вся жизнь этой семьи была посвящена здоровью Лёли (Леонида).

    Весной 1941 года мой папа договорился с руководством Художественного фонда Кабардино-Балкарии о подготовке к изданию работ по агитации и пропаганде. Председателем Союза художников в Нальчике был папин друг Николай Никифорович Гусаченко, выпускник Киевской академии художеств. Последние предвоенные годы папа старался в Киеве не работать, и работу он организовывал на выезде. У папы на это была серьёзная причина.

     В 1937 году папа в Киеве организовал выпуск каких-то школьных пособий под общей редакцией наркома просвещения. У наркома, как видно, были недруги, которые в этом издании увидели или желали увидеть антисоветские моменты. В частности, наркому, а значит, вместе с ним автору и редактору данного издания, которым был мой отец, инкриминировали сходство портрета Сталина с "врагом народа" Львом Троцким. Папу забрали в НКВД и держали под следствием 11 месяцев, пока, на его счастье, не выпустили наркома, главного подследственного, подозреваемого по этому делу, сняв с него необоснованные обвинения.

Одиннадцать месяцев в тех тюремных условиях, при регулярных ночных допросах, вынести было непросто. Камера, рассчитанная на четверых, была набита двадцатью подследственными. Всё это возымело соответствующий результат – отец вышел на свободу дистрофиком и долго после этого ещё не мог прийти в себя. Но главное – хорошо, что вообще вышел, а не так, как это случилось со многими другими людьми, сидевшими с ним в одной камере, невинно арестованными и там замученными. Отцу ещё повезло, что ему тогда не напомнили его главные «грехи». Дело в том, что он с 1917 года служил в Красной гвардии, которая в феврале 1918 года преобразовалась в Красную Армию, и в этом же году вступил в партию большевиков. Ему не вспомнили и то обстоятельство, что по партийному заданию он был направлен и какое-то время служил под знамёнами повстанческой армии «батьки» Махно. У «батьки» тогда в конце 1919 года под руководством личного секретаря и редактора газеты Аршинова начали издавать повстанческую газету "Путь к свободе», и мой отец принимал участие в работе редколлегии. При отце происходило объединение повстанческой армии Махно с действующими частями Красной Армии. Отец рассказывал, как после совместной победы в очередном сражении Нестор Махно был награждён орденом Красного Знамени.

Однажды, после совместных действий был устроен митинг, а затем и общее застолье. Красные руководители рассадили за столы своих людей, через один рядом с махновцами, напоили своих новых партнёров по боевым совместным действиям и тут же их разоружили. Нестору Махно стало известно, что имелось секретное указание Троцкого о его аресте и уничтожении, как организатора и руководителя повстанческой армии. Многих махновцев тогда расстреляли. Некоторые из махновцев перешли в ряды Красной Армии, и там продолжали воевать с белоказачьей армией генерала Шкуро и армией генерала Деникина. Те же, кто успел спастись, позднее под командованием Нестора Махно объединились с другими повстанческими отрядами и из красных боевых партнёров превратились в их самых опасных противников. Дальнейшая служба отца продолжалась в городе Винница, где он занимал должность начальника отдела ЧК по борьбе с бандитизмом. Этим управлением тогда командовал выдающийся чекист Леплевский Израиль Моисеевич.

Винница в то время был пограничным городом, через который осуществлялась связь с пограничной Польшей. В двадцатые годы за пределами молодой Советской республики в Польше ещё сохранились вооружённые отряды украинских националистов, готовых к борьбе с Советской властью. Здесь, на границе, чекистами разрабатывались различные операции по устранению деятельности этих отрядов. Так, была подготовлена операция по похищению и устранению одного из руководителей таких отрядов атамана Тютюника.

Предварительно в отряд был внедрён опытный чекист-оперативщик, который через определённое время стал водителем автомашины атамана. Граница была подготовлена чекистами с обеих сторон для беспрепятственного их прохода. И вот во время очередного банкета, по традиции устраиваемого Тютюником, когда настало время подышать воздухом, атаман решает прокатиться. По дороге их останавливает с проверкой польский разъезд. Охрана была перебита, а сам атаман связан и через подготовленную границу переправлен в Киев в ЧК.

Дальнейшая история продолжалась как фарс. В советских газетах публиковались фотографии и выступления атамана Тютюника, добровольно перешедшего на сторону советской власти с призывами ко всем его товарищам по оружию последовать его примеру. Он обращался к своим боевым друзьям и соратникам, рассказывая о том, какие причины привели его к пониманию бесполезности борьбы со своим народом. Атаман говорил о том, как хорошо его встретили власти, и какие благоприятные условия ему предоставили.

Прошло какое-то время, и в печати промелькнула заметка о том, что товарищ Тютюник случайно оступился и погиб, упав в лестничный пролёт четвёртого этажа.

Когда же Леплевского назначили начальником Киевского губчека, он перевёл отца в Киев в своё подчинение на должность начальника спецдоклада. Отец всё больше и больше понимал сущность ведомства, в котором он служил, и его порой несоответствия декларируемым задачам. Должность была серьёзная. На основании донесений 500 «пинкертонов-информаторов», которые регулярно снабжали отца сведениями о событиях, происходящих в самых разных учреждениях города и сельской местности Киевской губернии, он составлял общую картину политической ситуации.

Отец мне рассказал, какую однажды он допустил скандальную оплошность. Получив сведения из Военного комиссариата о том, что там наблюдается утечка информации, отец подготовил докладную записку об этом факте своему руководству и направил, как вы думаете, куда - Леплевскому? Если бы! Он по ошибке направил письмо Военкому. Военком, получив такую информацию, бледный, в испуге приезжает к Леплевскому и показывает ему письмо. Леплевский его успокоил и объяснил, что ГПУ специально информирует военкома и обращает его внимание на необходимость повышения своей бдительности. Успокоенный военком уходит, а уже после его ухода председатель губчека вызывает отца и учиняет ему колоссальный разнос. Только потому, что он знал отца много лет, председатель не отдал его под суд. Леплевский назвал тогда отца мальчишкой и дал ему две недели домашнего ареста.

     Но в 1937, сидя в камере киевской тюрьмы, отец проходил курс начинающего заключённого, получив место, как положено, у дверей камеры. А это означало "у параши". Очередь к маленькому зарешеченному окну, расположенному в другом конце камеры под самым потолком, продвигалась достаточно быстро. Заключённые, соседи по камере, куда-то исчезали, и куда они пропадали, можно было только догадываться, а вместо них появлялись всё новые и новые жертвы. В камере находились заключенные, которые там, на свободе, имели различное положение, начиная от рядовых рабочих и служащих до партийных и комсомольских руководителей, а также руководителей-хозяйственников всех рангов. Некоторые из заключенных были большевиками с дореволюционным стажем, политкаторжанами, многие были участниками гражданской войны.

Почётное место под окошком занимал старейший заключённый этой камеры, бывший царский офицер, который здесь находился уже много лет. Никто не обращал внимания ни на его брюзжание, ни на его саркастические реплики: - Ну что, большевички, доигрались в свои революции? Я хоть знаю, за что нахожусь здесь, а вы-то?!

     Один заключённый, по фамилии Межлаук, был так же, как и его брат, большевиком с дореволюционным стажем, и одним из крупных руководителей Украины. Обладая способностью гипнотического воздействия, Межлаук помогал людям, возвращающимся с допросов, прийти в себя. Это воздействие было особо необходимо для людей, которых втаскивали в камеру сильно избитыми во время допросов и бросали на нары порой в искалеченном состоянии.

    7 ноября в камере провели митинг. Стоя в полный рост и глядя вдаль, как в далёкое прошлое, заключённые пели Интернационал, под насмешливым взглядом сидящего вместе с ними царского офицера. Пение начиналось тихо полушёпотом, а затем стали громче и громче. Хмурые лица заключённых становились всё выразительней и торжественней, как будто люди забыли, что с ними происходит и где они находятся. Вся эта картина напоминала сцену абсурда, и, казалось, кроме смеха или горькой улыбки ничего вызывать не могла, но у некоторых заключенных на глазах  выступили слёзы. Другие же плакали, откровенно и навзрыд. Это были слёзы горечи, обиды и разочарования.


1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница