Семейные истории



страница4/8
Дата26.06.2015
Размер1,8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

В Нальчике

 

К началу лета 1941 года в город Нальчик, где временно жил и работал папа, собралась почти вся его семья. После окончания Тамбовского пехотного училища и участия в боевых действиях на войне с Финляндией приехал в отпуск Боба – Борис Израилевич Коган, папин приёмный сын,- сын его покойной жены от предыдущего брака. Приехал и папин брат Буня – Вениамин. Он расторгнул брак со своей второй женой, оставил работу в Хабаровске и приехал к моему отцу, своему старшему брату. Мои родители в Нальчике снимали небольшую квартиру у местной кабардинской семьи.



    Хозяйка квартиры на маму производила впечатление человека враждебного существующему строю и порядку. Муж её по какой-то причине как «враг народа»  находился в заключении. Дочка, молодая и красивая женщина, без разрешения родителей вышла замуж за партийного работника. Тогда мать, взяв дочь за руку, практически силой забрала её домой. Порядок взаимоотношений в кабардинской семье не позволил дочери противиться решению матери, и дочь вернулась в родительский дом. Моей маме показалось, что жить в этом доме было совсем небезопасно.

    Папа занимался в Нальчике организацией выставок, различных изданий и пособий по агитации и пропаганде. Работа была связана с поездками по районам. Машин было мало и главной возможностью передвижения – были поездки верхом. Однажды в городском управлении кто-то в шутку предложил папе взять лошадь. Они же не могли знать и не могли себе представить, что папа мой был в Первой Конной и умел сидеть в седле. Правда, с тех пор, когда это было в последний раз уже прошло много времени. Но когда ему подвели коня, и папа подошёл к нему с правильной стороны, а потом, вставив ногу в стремя резко вскочил в седло, все присутствующие заулыбались. Конь фыркнул, встал на дыбы и… понёс. Спустя некоторое время, папа медленным шагом успокоенного коня подъехал к приветствовавшим его кабардинцам.

    Дядю Буню, как фотографа-любителя, уверенно работающего фотоаппаратом, папа устроил фотокорреспондентом для подготовки материалов к своим изданиям. Буня был видный мужчина, светловолосый, с вьющимися волосами, с красивым мужественным и всегда улыбающимся лицом, особенно если вокруг него было женское окружение. Был он всегда в хорошем настроении. Мама готовила вкусные обеды, благо продукты здесь в Кабарде были прекрасные, а цены невысокие. Особенно мужчинам нравились наваристые, как зардевшиеся девичьи  щёчки, мамины борщи, густо заправленные сметаной, зеленью и чесноком. Там где находился мой дядя Буня, всегда присутствовали представительницы женского пола. Надо сказать, что мама это заметила с первых же дней приезда Буни. В большинстве случаев инициаторами этих встреч были сами женщины. Они неоднократно просили маму познакомить их с Буней. А тот никогда от этих знакомств не отказывался. Среди поклонниц там была красивая молодая девушка - испанка по имени Изабелла. Она была из числа испанских беженцев, эвакуированных в нашу страну после прихода франкистов к власти на их родине. Дядя Буня любил чеснок, и если ему кто-нибудь из девушек нравился, он за столом усиленно предлагал чеснок и подкармливал им свою избранницу, так что окружающим это явно бросалось в глаза. Этим летом дядя Буня усиленно подкармливал чесноком нашу испанку.

Одна из последних предвоенных фотографий, которая сохранилась у нас, была сделана утром в Нальчике во время пикника. Это было 22 июня 1941 года. Здесь в воскресенье, прямо на пикнике, собравшиеся участники услышали по динамику объявление о нападении немецких фашистов на нашу страну. Эта дата разделила жизнь людей на «до и после войны», а самих людей, как в известном произведении, - на «живых и мёртвых».

В эти дни добровольцем ушёл на призывной пункт и мой дядя Буня, папин брат, отправился в свою часть и молодой офицер Красной Армии Борис Коган мой брат по отцу.

Киевский завод «Арсенал» своих работников эвакуировал на Урал. Вместе с другими работниками была эвакуирована в город Воткинск и семья Чигринских, семья папиной сестры. В эвакуации дядя Серёжа продолжал работать на заводе «Арсенал» директором заводского профтехучилища. Затем из Воткинска дядю перевели директором техникума при том же «Арсенале», и они переехали в Ижевск. Там они остались жить и после войны. Лёля поступил в Ижевский педагогический институт, окончил его и стал преподавателем русского языка и литературы. А дядя Серёжа продолжал свою деятельность как директор техникума при заводе «Арсенал».

Моего дедушку Захария и парализованную бабушку Сару привезла из Киева к нам в Нальчик их невестка Оля, бывшая жена дяди Буни. Она с большим трудом сумела вывезти стариков из города, к которому быстро приближался фронт. Папа сумел отправить  на поезде в сторону Батуми своего отца, а бабушку как нетранспортабельную больную они положили в городскую больницу. Нашу маму из Нальчика вместе с нами, детьми, отправляли в Грузию с большими трудностями. Отец буквально запрессовал её в вагон отходящего поезда, а меня и брата Севу маме передали из рук в руки через окно вагона. Папа отправился уже одним из последних составов, и вероятно, даже последним поездом, уходящим из Нальчика в Грузию. Уход за парализованной бабушкой папа поручил кому-то из медперсонала в больнице. Тогда ещё не было известно, дойдут ли немцы до Нальчика, и если дойдут, то как скоро. Оказалось, дошли и довольно скоро. И хотя здесь немцы продержались около трёх месяцев, этого времени было достаточно, чтобы они уничтожили всех нетранспортабельных больных, находившихся в городской больнице. Пусть будет благословенна память об этих убитых, как и память о моей погибшей бабушке Коган (Израилевич) Саре Моисеевне.

Все беженцы, отправлявшиеся в Грузию, оказались спасенными. Таким образом, выбор мамы отправиться в Батуми, где были её родители, оказался правильным. Турция, с которой мы граничили, в войну не вступала и здесь, мы оказались в тылу, в безопасности.

Я вспоминаю, как мы, по возвращении в Батуми всей нашей семьёй первые дни расположились в единственной комнате, в которой жили бабушка и дедушка. Из всего дома на Шаумяна, № 8, купленного когда-то дядей Мотей, в распоряжении семьи Кальманович осталась только одна квартира – это была их комната в 25 кв. м. Дом был национализирован и все квартиры отобраны и переданы, очевидно, более нуждающимся гражданам. Когда наступал вечер и мы начинали укладываться на ночлег, то бабушкина квартира напоминала цыганский табор. По всему полу расстилались матрацы. Мой брат Сева спал на тахте. Меня уложили на качалку, но потом решили, что там мне будет неудобно, и меня тоже переложили на матрац, но только на пол. Где-то рядом на полу расположились и мама с папой. Надо было срочно решать вопрос со съёмом квартиры.

В поисках жилплощади в отдельной квартире мама с дедушкой обошла всех батумских маклеров, и они-таки нашли нам небольшую квартиру по улице Горького, № 28, и на достаточно приемлемых условиях. Это была одна комната с окном, выходящим на галерею. Окна галереи, которая нам служила кухней и столовой, выходили во двор. Ко входу вела небольшая лесенка в несколько ступенек. Под домом находился подвал, куда складывались на зиму дрова и насыпался уголь. Вход в подполье прикрывался крышкой. Чтобы получить эту квартиру, маме пришлось продать свои золотые часики с золотым браслетом и эту сумму дать в залог. Квартирная плата при этом была приемлемая. Но условия съёма квартиры были таковы, что при её оставлении хозяева должны были вернуть сумму, отданную им в залог. В этой квартире мы и прожили всю войну. Здесь же, рядом, какое-то время снимали квартиру и тётя Оля, бывшая жена дяди Буни, с обеими дочерьми Тамарой и Мирой. Сюда же, по окончании войны, к нам вернулся и мой брат по отцу, уже в звании гвардии майора, и кавалером многих орденов и медалей. В свои 25 лет Боба успел уже побывать на трёх войнах - с Финляндией, Германией и Японией.

После возвращения с войны Боба продолжил службу в Батуми. Я не помню точно, где находился его штаб, но очень хорошо помню, что по улице Энгельса я помогал ему получать его офицерский паёк в помещении, которое впоследствии занимал Кожно-венерический диспансер. Среди продуктов, которые выдавались Бобе, мне запомнилась американская свиная тушенка и очень вкусные американские консервы, напоминающие по вкусу « завтрак туриста». Конечно же, в паёк входили масло, сахар и некоторые крупы. Мы все тогда жили по продуктовым карточкам, выдаваемым на каждого члена семьи. Поэтому продукты, получаемые на офицерский паёк, были нам очень кстати.

Мне очень нравилось играть с маленьким трофейным пистолетом Бориса, который я мечтал каким-то образом присвоить. Но я не знал, как это сделать. Я помню, что Боба в то время дружил с офицером военного комиссариата Кольцовым, с демобилизованным участником войны Петей Канторовичем и хирургом военного госпиталя капитаном Соломоном Чертковым. Свободное от службы время молодые офицеры любили проводить в застолье. Однажды, это, кажется, было в ресторане «Интуриста», они повздорили с какой-то компанией местных ребят. Боба вспылил и взялся за оружие. В это время кто-то из друзей, чувствуя, к чему может привести этот инцидент, успел его схватить за руку, и в этот момент Боба спустил курок. Выстрел произошёл в кармане, и пуля, не задев кости, прошла навылет. Друзья быстро увезли Бобу домой, где Соломон, опытный военный хирург, сделал всё необходимое, чтобы не отвозить Бориса в госпиталь. Это грозило ему серьёзными последствиями.

Боба, Борис Израилевич Коган, во время войны проявил себя успешным боевым командиром. Уже в 23 года он уже был в звании майора. Среди боевых наград у него были ордена Красной Звезды, Боевого Красного Знамени, Орден Суворова 3-ей степени.

Когда мой папа в Москве случайно познакомился с генералом, бывшим командиром Бориса, тот папе рассказал, как Борис при форсировании Десны во время боя заменил раненого командира полка и первым форсировал реку. За выполнение задания на его участке он был представлен к «звёздочке», то есть к званию Героя Советского Союза. После боя они расслабились за кружкой водки, как это было принято на войне. Подошедший замполит приказал им прекратить пьянство. Началась словесная перепалка, в результате чего подвыпившая компания упрекнула замполита в том, что во время боя его не было видно, а сейчас он здесь раскомандовался. И его, смеясь, сбросили в реку. Этот инцидент кончился тем, что награждение «звёздочкой» брата тут же отменили и только благодаря генералу, который рассказал отцу эту историю, Борису удалось сохранить офицерские погоны.

После того случая прошло16 лет, а Борис продолжал носить звание майора, хотя за этот период он получил уже два воинских высших образования, окончив в Ленинграде Высшее бронетанковое училище и Академию тыла. Только получив назначение на Дальний Восток, заместителем начальника по тылу в порту Ванино, Борис удостоился звания подполковника. Мир тесен. Там, в Ванино, на этой должности он сменил папиного друга ещё со времён Гражданской войны, полковника Юрия Табакмана. В этом звании подполковника в свои 39 лет Борис демобилизовался, ушёл на пенсию и уехал в Москву. Вначале они с супругой Зиной поселились в квартире её матери.

Здесь, в Москве, "на гражданке" ему, как он считал, повезло. Он устроился на работу, которая стала частью его существования и в корне изменила всю его жизнь. Борис начал работать заместителем руководителя физической лаборатории по хозяйственной части и режиму. Лаборатория состояла при одном из высших учебных заведении и была секретной. Она охранялась, и мне никогда не довелось в ней побывать. Я так никогда и не узнал, чем там конкретно они занимаются. Впрочем, я был знаком с её молодым руководителем, доктором наук по имени Давид и некоторыми другими научными сотрудниками. Борис так глубоко проник в дела своей лаборатории, что уже сам участвовал вместе с учёными в проведении экспериментов, обсуждениях и решениях научных проблем. По их взаимоотношениям было видно, как молодые учёные его уважают и как с ним считаются. Борис по работе познакомился с академиком Ландау, с которым у него сложились хорошие, даже приятельские отношения. Однажды вдвоём, они ездили в командировку в Киев. Киев был городом, в котором Борис вырос и откуда начинался его жизненный путь, когда папа его пятнадцатилетнего юношу, отвёз в Тамбовское пехотное училище. Узнав, что Борис киевлянин, академик Ландау попросил Бориса съездить с ним в командировку, показать ему Киев и отвезти в Бабий Яр. Впоследствии Борис с теплотой вспоминал об этой совместной поездке и о самом академике.

Лёня Чигринский после развода в Ижевске переехал в Москву и там вторично женился. Его женой стала его и моя родственница Рита Мазина. Она была дочерью папиного двоюродного брата Захария Мазина, который приходился также двоюродным братом и матери Леонида. Этот брак не принёс счастья молодым людям. Они разошлись, но от их брака осталась дочь.

Мазины, двоюродные братья и сёстры отца, все получили хорошее образование, закончив престижные московские вузы, и все они, кроме Захария Мазина, были по специальности экономистами и занимали высокие должности на крупнейших предприятиях Москвы. Внешне они выглядели маленькими и неказистыми, производящими впечатление в обыденной жизни незащищённых людей. В результате этой незащищённости и неприспособленности они прожили жизнь незамужними и неженатыми, и все были одинокими. Две сестры и брат жили одной семьёй. Их третья сестра Дина, которая отличалась от них и своим внешним видом и умением занимать достойное место в обществе, тоже не вышла замуж, хотя, как мне было известно, имела много предложений. Только их брат Захарий был женат и был отцом трёх дочерей, судьба которых мне сегодня неизвестна. По специальности дядя Захар был авиаконструктором, работая много лет заведующим отделом в конструкторском бюро МИГ. Интересно, что Захар, который за свои работы в авиапромышленности был награждён многими правительственными наградами, никогда не был членом коммунистической партии. Более того, он был религиозным евреем, регулярно посещающим синагогу.


Мой брат Сева
  Разница в возрасте у меня с моим старшим братом Севой небольшая, всего два года и три месяца. Но я должен оговориться, что, когда мы были маленькими, эта разница была для нас очень существенна, и она влияла на наши взаимоотношения. Эту разницу, которая отразилась в наших отношениях, я пронёс через всю свою жизнь. Уважительное отношение к старшему брату, существующее у нас на Кавказе, и в частности в Грузии, имело для нас значение. Должен сказать, что даже сегодня, когда мне семьдесят и Севы уже давно нет, а он ушёл от нас после обширного инфаркта в 44 года, это чувство остаётся, и моё отношение к покойному брату как к старшему продолжает быть неизменным.

С Севой мы вместе росли и воспитывались. Вместе мы ходили в детские садики, и почти всегда учились в одних и тех же школах. В раннем детстве мы дружили с одними и теми же ребятами. У Севы была другая фамилия, он был Друкер, по фамилии его отца от первого брака нашей мамы. Но это никак не сказывалось на наших с ним отношениях. Мы любили друг друга и были дружны. Я думаю, этим отношениям способствовала, прежде всего, наша мама. Мне запомнились мои обращения к родителям, когда мне чего-нибудь хотелось получить: – Мама (или, папа), дай нам с Севой по яблочку.

Одевали нас по возможности одинаково. Когда время наших прогулок заканчивалось и нас со двора или с улицы звали домой, то родители к нам обращались - Севик-Эмик - домой! - И хотя мы не были с братом похожи, и Сева был брюнетом, а я блондином, или, скорей всего, рыжеватым шатеном, то соседи, чтобы не перепутать, звали нас тоже Севик-Эмик. У меня было преимущество – у меня был старший брат! У меня была защита. А это означало что не было случая, чтобы, если я с кем-нибудь подрался, Сева тут же не вступился бы за меня. И так было всю нашу жизнь.

С учёбой у Севы не всё было блестяще. В шестом классе он отстал от своих одноклассников. Но как показало время, совсем не учёба в школе впоследствии определяет успех дальнейшего специального образования, получения специальности и освоения профессии. Во многом обучение и получение знаний, зависит от уровня преподавания, подготовленности педагогов, специального учебного заведения, нашего желания учиться и прилежания самих студентов или курсантов.

В 1955 году мы вместе с братом поступали в Батумское мореходное училище. Конкурс был большой, а преимущества в приёме были у работников плавсостава и выпускников морских школ. В тот год я по конкурсу не прошёл, а Севу приняли как резервного курсанта с дальнейшей возможностью приёма на освободившееся место. Но место так и не появилось, и его зачислили на первый курс судоводительского отделения уже в следующем, 1956 году. Я же продолжал учиться в школе и поступил в училище только после десятого класса в 1957 году.

Так мы друг за другом поступили на судоводительское отделение мореходного училища, были курсантами одной и той же второй роты под командованием майора Владимира Ивановича Кладова, обучались у одних и тех же преподавателей и практически с разницей в восемь месяцев стали специалистами-судоводителями. И вот здесь судьба нас разбросала, что называется, в разные концы нашей действительно необъятной страны. Сева получил назначение на Дальний Восток, в Дальневосточное морское пароходство, а через восемь месяцев меня назначили в Черноморское пароходство, в Одессу. Так же, как я, и как большинство выпускников училища, Сева начинал свою работу с должности матроса. В то время на линии Япония – Корея в Дальневосточном пароходстве работали грузопассажирские паромы «Анива» и «Крильон». Сева работал на «Крильоне». Они перевозили корейских репатриантов из Японии в Корею. Вместе с другими отличившимися членами экипажа Сева был награждён корейской медалью.

Когда-то меня учил мой друг, что если тебе становится тоскливо, то ты, поддавшись этому чувству, не должен совершить непростительную ошибку, не должен жениться. Но с моим братом, видимо, рядом не было такого друга, и ему некому было это посоветовать. Одним словом, мой Сева женился. Его жена Валя по профессии была художником-архитектором и преподавала черчение в техникуме. Через соответствующее время она родила ему дочь Татьяну. Сева очень любил свою семью, свою дочь. Он делал всё для того, чтобы его семья хорошо жила и не чувствовала материальных затруднений.

Чтобы иметь возможность получения больших заработков, Сева перешёл в Министерство рыбного хозяйства для работы на судах рыбопромыслового флота. Но в действительности это была очень трудная работа. И главная трудность заключалась в том, что на сравнительно небольших судах, траулерах, они в штормовых условиях северного тихоокеанского побережья, долгими месяцами находясь в плавании, ловили рыбу, либо обеспечивали промысловые суда бункером топлива или воды. Работая на этих судах, моряки получали сравнительно с работниками транспортного флота большие деньги и имели более интенсивное продвижение по служебной лестнице. Так, в 1968 году Сева был уже назначен капитаном на танкер «Артём», а затем переведён на танкер «Эвенск». Эти танкера работали по снабжению рыбопромысловых судо по всему дальневосточному побережью и у берегов Канады. Как капитан Сева сумел в работе добиться хороших результатов. О нём как о передовом капитане писали дальневосточные газеты, ив которых публиковались его фотографии. Одним словом, в работе его явно сопровождал успех.

Как-то в Авачинской Губе, где однажды его судно стало на якорь в ожидании улучшения погоды, они обнаружили ручей с чистейшей родниковой водой. Моряки под руководством капитана Всеволода соорудили из парусины жёлоб, подсоединили чистый бункеровочный шланг, конец которого опустили в горловину грузового танка. Подсоединив по системе грузовых трубопроводов остальные грузовые танки, судно приняло полный груз питьевой воды для передачи её судам на промысле. За короткое время их судно неоднократно повторило такое пополнение водой и бункеровку и досрочно выполнило годовой план по обеспечению промсудов. Когда же Всеволод доложил о своём нововведении руководству, его опыт был высоко оценен.

Во Владивостоке они с семьёй получили квартиру. Но нам, его близким, казалось, что Сева уже достаточно времени находится на Дальнем Востоке и пора бы ему подумать о возвращении в родные с детства края, где его ждут родители, брат, близкие. К этому времени я уже тоже стал капитаном и работал главным диспетчером Грузинского пароходства. У меня было хорошее положение в коллективе и соответствующие отношения с руководством. Обо всём этом мы написали Севе и его семье. Сева начал оформление перевода. С просьбой о переводе сына наша мама обратилась к начальнику Грузинского пароходства Анатолию Алексеевичу Качарава, и он в просьбе мамы о переводе сына не отказал. Было решено, что с приездом Сева должен будет пройти проверку знаний в службе мореплавания. Оформив перевод, Сева приехал в Батуми. В Службе безопасности мореплавания он сдал экзамены на капитана судов типа «Аксай», таких же судов, на которых он работал капитаном на Дальнем Востоке. В остальных службах он тоже прошёл собеседования и проверку знаний, получив положительный отзыв и подтверждение Службы мореплавания о готовности к работе капитаном на судах дальнего плавания.

До окончательного переезда семьи в пароходство пришло с Дальнего Востока подтверждение визы на допуск его к работе капитаном на судах загранплавания. Для изучения района плавания и практики работы его направили старшим помощником капитана на танкер «Алексеевка», где капитаном был мой хороший товарищ Тарасов Георгий Сергеевич. Жора знал, что старпомом приходит мой брат и что он направлен в этой должности временно, чтобы через короткое время подменить его как капитана, уходящего в отпуск. Рейс был в Италию. Однако на подходе к Сардинии, куда на выгрузку направлялось судно, капитан получил шифрограмму, в которой ему сообщалось, что старший помощник Друкер лишён допуска к загранплаванию и было указание, чтобы на берег его в увольнение не выпускать. Этот приказ Жора не выполнил и Сева, ничего не зная, со спокойным сердцем был отпущен в увольнение. В этом рейсе брат купил мне подарки для моей новой машины «Жигули». Это были оплётка на руль, брызговики и красивая рукоятка на переключатель скоростей. Рейс был небольшой, а валютная оплата низкой. Так что я был очень благодарен брату за такой подарок и, главное, за его внимание.

  С отходом судна на Чёрное море мне позвонил начальник отдела кадров Григорий Григорьевич Гегенава и сообщил, о том, что у моего брата Севы большая неприятность, что по указанию Комитета госбезопасности Севу с приходом снимают с судна, и рекомендовал мне встретить брата прямо в порту на судне. Встретив судно, я поднялся на борт, повидался с братом, предупредил его, чтобы он не волновался и рассказал ему, что произошло непредвиденное, в котором нам ещё придётся разобраться. Первое, что мне стало известно, это о письме в Аджарское КГБ из Владивостока.

Когда я зашёл к капитану, там уже находился куратор судна из КГБ майор Нодари Жгенти. Я поздоровался, мы с капитаном переглянулись и молча как бы договорились, что продолжим наш разговор позже, скорей всего, не сейчас и не здесь. В разговоре я как бы невзначай спросил Нодари: – Что случилось, что произошло? – На что он мне ответил: – Ори швилс пицавар, арвици. (клянусь обоими сыновьями, не знаю). - Как выяснилось, он обычно запросто клянётся здоровьем своих сыновей без всякого зазрения совести. В этом впоследствии я сам убеждался неоднократно. Я привёз Севу с чемоданом домой. Дома тоже надо было как-то объяснить такое внезапное списание. Но это сделать уже было легче. Родители всегда поймут и поддержат.

Для того, чтобы решить вопрос восстановления визы, надо было, прежде всего, выяснить, что явилось причиной её закрытия. В КГБ, как обычно, сказали, что они ничего не знают, и что в обкоме партии имеется специальная комиссия по визированию, председателем которой является второй секретарь обкома, а секретарём - заведующий промышленно-транспортным отделом. В это время эту должность занимал работник по фамилии Гваришвили, очень симпатичный человек, с которым я был хорошо знаком и был в приятельских отношениях с его детьми, Наргизой и Аликом. Они оба были врачами. Я попросил у него аудиенции, и при встрече он мне рассказал, что письмо на брата из Владивостока написала жена Всеволода Валентина. В письме она информировала о неблагонадёжности мужа, о его переписке с японской женщиной, которая прислала ему письмо, за которое ему пришлось давать объяснение в КГБ Владивостока. Когда письмо жены попало в комиссию обкома с представлением комитета ГБ о закрытии допуска к загранплаванию, то тут же в личном деле была поставлена печать «отстранить». Рассказывая об этом, товарищ Гваришвили тут же пояснил, что если бы ему лично было известно, что речь идёт о моем родном брате, то можно было быкак-то этот вопрос решить иначе. А здесь у брата была указана другая фамилия…

Теперь, когда я рассказал Севе всю правду, то ему надо было урегулировать свои семейные дела. Как я понимал, он прежде всего должен был оформить развод. Но всё дело было в том, что Сева не мог себе даже представить и поверить в такое предательство своей жены. А какие ещё доказательства ему нужно было предъявить!

А пока, чтобы не сидеть без работы, ему необходимо было идти в рейс старшим помощником на каботажное судно. Таким судном удобней всего можно было выбрать один из танкеров загранплавания, который периодически меняли, временно используя на каботажных перевозках сырой нефти из Новороссийска или Туапсе на нефтеперерабатывающий завод в Батуми.

Так Сева начал работать старшим помощником капитана на танкере «Бугульма». Работа в каботаже всегда напряжена частотой швартовых операций, погрузкой и выгрузкой сырой нефти – опасного груза. Для штатного экипажа выполнить пару рейсов в каботаже это определённая передышка, возможность побывать дома, пообщаться с семьёй, а для руководства судна ещё и возможность выполнить ряд необходимых ремонтных работ бригадами службы техобслуживания пароходства, пополнить запасы необходимого техснабжения. Благо, что склады находятся тут же в Батуми на причале, и имеется такая возможность судовым специалистам лично пройтись по складам.

Задержать судно для работы в каботаже на срок три месяца, было удобно нам, Службе перевозок, но это не было в интересах визированного экипажа. Узнав, что старший помощник Друкер родной брат Главному диспетчеру Когану, первый помощник по политической части Кашия обратился к капитану, предлагая убрать этого старпома с судна, старпома, который лишён визы загранплавания. Капитаном в это время был назначен наш с братом близкий товарищ Константин Благидзе. Конечно же, капитан не согласился на подобное предложение. Он пытался объяснить помполиту, что старпома прислали потому, что судно было необходимо перевести в каботаж, а не наоборот. Но алчность этого первого помощника, видимо, как и его безнравственность, не имела границ. Вот тогда-то и начались попытки помполита Кашия организовать преследование и очернительство старпома. «Исчезла» книга учёта и движения продуктов, находящаяся у матроса-артельщика. Проверка наличия продуктов, организованная судовым комитетом под руководством помполита, показала недостачу. Под руководством помполита Кашия было написано письмо в бухгалтерию и Комитет государственной безопасности, где акцентировалась ответственность старшего помощника за недостачу. Но у старпома в папке находился документ, где матрос-артельщик, как это положено, расписывался о принятии судовой артелки с продуктами на его личное и ответственное хранение. Таким образом, благодаря стараниям помполита, его безграмотности, дело довели до суда, где бедного матроса-артельщика, правда, условно, но приговорили к двум годам тюрьмы. Увидев такую недоброжелательность и окружающую его обстановку, Сева решил уволиться из пароходства и вернуться на Дальний Восток.

На Дальнем Востоке его приняли на работу капитаном судов Минрыбхоза, где он и раньше проработал капитаном много лет. Его назначили на рыбопоисковое судно, в обязанности которого входило исследование движение косяков рыбы по северному району Тихого океана и передача этой информации руководству промыслом для направления рыбопромысловых судов в эти регионы.

В это время Сева выяснил до конца свои отношения с семьёй, оформил развод и был свободен. Теперь его на Востоке уже больше ничего не держало, и он мог уже без каких-либо угрызений совести выехать в Батуми. К этому времени ему уже исполнилось 39 лет, у него был большой жизненный опыт и хорошая практика капитанской работы. Дочери его Татьяне к этому времени уже исполнилось 18 лет, и у него уже не было юридической ответственности за её материальную поддержку. Что же касается моральной стороны вопроса, то дочь уже давно целиком и полностью поддерживала сторону матери и точно так же смотрела на отца только как на источник материальных благ.

Вот таким уже свободным человеком мы встретили капитана Всеволода Ионовича Друкера, когда он вторично вернулся домой с Дальнего Востока. Всеволод решил свою трудовую деятельность начать в Батумском порту.

Капитаном Батумского морского порта в это время был Халил Байрамовмч Пшанава. Побеседовав с Севой и убедившись в его хорошей подготовке, капитан порта сообщил ему, что в штате есть только одна вакантная должность – это сменный капитан порта. В его обязанность входила ответственность за соблюдение судами требований безопасности мореплавания в порту во время его дежурства. Это означает проверку судов, находящихся в порту, их оборудования и аварийно-спасательного снабжения, пожаробезопасности и знания экипажами обязанностей по тревогам, их умения бороться с пожарами и водой. Проверка мостика и штурманского состава заключалась в проверке соответствия корректуры карт и пособий, правильности безопасной прокладки курсов и определения места судна на переходе. Всё больше внимания в последние годы стали уделять исполнению судами требований Правил предупреждения загрязнения моря, разливов нефти и нефтепродуктов за борт. Выполнение всех этих требований обязывало самого инспектора постоянно работать над собой, поддерживать свои знания на должном уровне. И как выяснилось, у Севы была отличная дальневосточная капитанская подготовка.

Жизнь продолжалась, работа шла своим чередом, появились новые знакомства, девушки. Так, Сева познакомился с Леной Гуткиной. Они стали встречаться. Лена была химиком и работала научным работником в филиале московского Научно-исследовательского института. Спустя какое-то время их встречи приняли довольно определённый характер, который привёл молодых людей в загс. Одним из свидетелей со стороны жениха был наш друг Кемал Джинчарадзе, а со стороны Лены свидетельницей была её подруга Света Когуашвили. Свадьбу сыграли в зале ресторана «Аджария» на третьем этаже. Так уж получилось, что назначенный нами тамада Зия Хайдаров, из-засердечного приступа этого выполнить не сумел, и мне пришлось эту миссию принять на себя. Начались провозглашения тостов, где не должны быть упущены главные традиционные моменты и их очерёдность. Ритуальные тосты должны быть интересными, чтобы в них присутствовали в равной степени и пафос торжества, и юмор, и местный колорит. Не знаю, в какой степени мне в тот раз удалось руководить застольем, но всё, как мне казалось, проходило нормально и современно. Когда же, к удовольствию молодёжи, я сделал перерыв в застолье и всех пригласил к танцам, то тут и произошло, то, чего на еврейских свадьбах обычно не бывает. У нас отдыхал мой дядя Серёжа из Москвы и на свадьбу он пришёл с дочерью своей Московской приятельницы, которая отдыхала вместе с ним. Эту девушку пригласил на танец один из сотрудников, работавших с Леной. Я зорко наблюдал за порядком в зале и поведением танцующих пар, и мне не понравилось, как этой девице на одно место опустилась рука молодого человека. Я незаметно убрал его руку, положив её на плечо его партнёрши. Но ему моего намёка было недостаточно, и он тут же повторил свой жест. Я, конечно, понимал, что танцы проходят в ресторане, где каждый танцует, как ему это нравится и как позволяет ему партнёр. Но это была свадьба, семейное торжество. И здесь, как я считал, должны были соблюдаться правила поведения такие же, как и в семейном доме. И я дал ему по физиономии. А в это время рядом с ними танцевала новая семейная пара, и жених тут же залепил этому гостю с другой стороны. Я погнался за убегающим «Дон Жуаном». Тот успел выскочить из ресторана. В общем, был маленький скандальчик. Мне сказали, что на свадьбе это положено, но только на гурийской свадьбе. Но мы то не вспыльчивые гурийцы, а евреи! Но, как выяснилось, по ментальности мы оказались всё-таки больше грузины. Жаль только, что после этого тарарама у моего брата приболело сердце, а ещё очень перенервничала наша с Севой бабушка Феня.

Первого сентября 1978 года Лена родила Севе сына Лёвушку. Это увеличение семейства принесло нам всем близким и родным радость. Ребёнку уделялось много внимания как родителями, так и бабушками. Ребёнок был ухожен, с ним много гуляли, играли, воспитывали. Дедушка Миша приучал ребёнка с раннего детства к труду и первое, что он сделал – это дал ему в руки молоток.

А в это время Сева всё больше и больше ощущал необходимость и желание вернуться на мостик, к своей капитанской работе. Получив на службе необходимые рекомендации по оформлению документов для визирования, он продолжал трудиться в своей капитанерии порта. Для работы капитаном было необходимо иметь высшее морское образование, и Сева поступил на заочный факультет Новороссийского высшего мореходного училища. Когда все проверки документов компетентными органами закончились и в отделе кадров подтвердили открытие допуска для работы на судах загранплавания, Сева поблагодарил своё руководство и своего непосредственного начальника - капитана порта за хорошее отношение, и он был переведён на работу в пароходство.

Сначала его направили капитаном на каботажный танкер «Надежда Курченко». Судно работало на северо-западе Чёрного моря. В первый рейс с Севой как капитаном вышел Главный штурман Службы безопасности мореплавания Геннадий Алексеевич Шурыгин, наш преподаватель морских наук в мореходном училище. Вернувшись с судна, Геннадий Алексеевич восторгался спокойствием и выдержкой Всеволода как капитана, его умению управлять судном в сложных навигационных условиях. Геннадию Алексеевичу была понятно, что такому умению способствовала дальневосточная практика капитана. После этого судна Севе предложили направиться старшим помощником на танкер «Изяслав», уходящий в свой последний рейс на списание судна, и его, как у нас называли, «отправляли на иголки». Многие моряки с удовольствием идут на такие суда, так как при передаче судна в иностранном порту экипажу порой оплачивают командировочные за несколько дней стоянки судна. Перед отходом судно десять дней стояло в базовом батумском порту и разоружалось. С судна были сняты и перевезены на склады пароходства многие материальные ценности, запчасти. Перед самым отходом внезапно Севу сменил другой старший помощник, Гела Шервашидзе, который, как видно, имел возможность выбирать себе суда… Это всё выглядело отвратительно, грязно. Раньше я не замечал таких случаев, хотя, возможно они и были в пароходстве. Этот старший помощник, по всей вероятности, собирался провести какие-то махинации во время передачи судна, но первым помощником капитана в рейсе был сокурсник Севы и наш общий с ним товарищ, порядочный парень Карелашвили Ким. Он понял, какое безобразие допустили по отношению к Севе кадровики и лично сам новый старпом. Ким предупредил Гелу, что он будет бдительно наблюдать за его действиями. Новый старпом понял, что Ким Ильич не шутит и при обнаружении со стороны Гелы нарушения он по приезде экипажа в Батуми передаст его властям. По приходу в один из промежуточных портов захода новый старший помощник сказался больным, был снят карантинными властями и отправлен домой.

Через какое-то время Всеволода направили старшим помощником на танкер «Победа Октября». Капитаном на этом судне был Геннадий Гудошник,- мягко говоря, выпивающий человек, который часто появлялся в кают-компании и на мостике в нетрезвом состоянии. С экипажем он вёл себя вызывающе. Первым помощником к нему направили бывшего начальника Навигационной камеры Валентина Зенайшвили. Валю я знал много лет, и мне трудно было представить, как Валентин, принципиальный человек, выдерживал в рейсе такое поведение этого капитана. Но как оказалось, выдержка у него не была безграничной и Валю привезли с Кубы в цинковом гробу. У капитана происходили частые инциденты с экипажем. Экипаж с приходом подал жалобу руководству и в партком о поведении капитана и его злоупотреблениях. Когда же перед заседанием руководства пароходства и парткома по этому вопросу я встретил капитана Гудошника, то он сказал мне, чтобы я предупредил своего брата о том, чтобы тот не поддерживал возмущённый экипаж и что это в личных интересах Всеволода.

- Это всё равно бесполезно, так как у меня «всё оговорено, всё схвачено». – Сказал он, и как выяснилось, он оказался прав. Когда Всеволод как старший помощник подтвердил справедливость жалоб членов экипажа на поведение капитана, то начальник пароходства задал ему вопрос о том, где же был в это время старший помощник! И на этом основании сделал вывод, что старший помощник вёл себя как посторонний на судне человек. Такое обвинение, как говорят перенос с больной головы на здоровую, не могло не сказаться на нервах и состоянии здоровья любого человека. А как мог в рейсе повлиять новый старший помощник на поведение штатного капитана, потерявшего человеческий облик? Тем более, что этот старший помощник был сам опытным капитаном! Так с тяжёлым сердцем мой брат сошёл в отпуск и на отгул выходных дней.

Находясь в отгуле, Сева решил пройти курсы автовождения. Успешно сдав теоретический курс, в перерыве пообедав в доме нашего друга и коллеги Нарушвили Вовы, они вместе возвращались к месту начинающегося экзамена по практике вождения автомобиля. По дороге Сева положил таблетку валидола под язык, а когда они уже дошли до места и остановились, то он замертво упал. Как признал патологоанатом, у Севы произошёл обширный инфаркт. Это случилось 28 августа 1982 года, за три дня до того, как 1 сентября его сыну Лёве исполнилось четыре года, только четыре года!

С тех пор прошло почти 28 лет. Моя семья, как и семья моего брата, живёт в Израиле. Наши дети отслужили в Армии обороны Израиля и офицерами ушли в запас. Получив полное высшее образование, мой племянник, сын моего брата Лев Друкер, магистр экономики, в свой 31 год заведует отделом в Министерстве финансов государства Израиль и заочно учится в докторантуре при Иерусалимском университете. Его двоюродный брат, мой сын Давид, которому уже 25 лет и он капитан армии Израиля в запасе, к своему диплому бакалавра по химии он присоединил диплом о высшем образовании, диплом магистра по менеджменту и управлению бизнесом. Я рад тому, что братья не теряют отношений и поддерживают эту братскую связь, и с грустью думаю о том, как бы этому радовался мой брат Сева.

1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница