Г. В. Обедиентова: Реки самая древняя и основная часть современного ландшафта. Жизнь на земле едва зарождалась, не было ни трав, ни лесов, а реки уже текли. Реки образовались гораздо раньше, чем появился на Земле чел



Скачать 451,94 Kb.
страница1/3
Дата28.06.2015
Размер451,94 Kb.
  1   2   3


ЭКСПЕДИЦИЯ
ОТ ХРЕБТА НУРАЛИ
Экспедиций по «Реке Миасс» было три: две – земные и одна «небесная» (вертолетная). Последнюю (земную) 1989 года организовали редакция газеты «Челябинский рабочий» и областной комитет по охране природы. Участники экспедиции: Всеволод Юрьевич Миленушкин (комитет по охране природы), Иван Антонович Окунев (управление эксплуатации водохранилищ), Алексей Юрьевич Даванков (Челябинский филиал института экономики Уральского отделения Академии наук) и автор этих строк. За рулем нашей «вахты» сидел водитель Олег Сольмин.

За неделю мы проехали вдоль Миасса от его истока до Челябинска. И еще за день осмотрели реку от Челябинска до границы области.

Накануне экспедиции состоялся облет реки на вертолете. Достаточно было трех часов, чтобы облететь реку от истока до села Миасского. Несмотря на то, что все три часа шел моросящий дождь, фотокорреспондент Михаил Петров сделал десятки снимков, вполне удачных. Летчик: А.А. Харин, А.А. Бордюгов, Р.А. Ахметшин, бортмеханик В.Г. Ханипов.

Еще несколько слов предварительно. Река Миасс достойна, пусть не преклонения, – уважения. Вам на глаза не попадалась скульптура антрополога М.Герасимова? Круглое, скуластое лицо. Большие серые глаза. Брови, дугами сходящиеся к переносице. Слабая улыбка на пухлых губах. Красивая женщина. Она жила на реке Миасс за несколько тысячелетий до нас.

Г.В. Обедиентова: «Реки – самая древняя и основная часть современного ландшафта. Жизнь на земле едва зарождалась, не было ни трав, ни лесов, а реки уже текли. Реки образовались гораздо раньше, чем появился на Земле человек».

Будем помнить, что река Миасс и что мы.


ИСТОК

Самим не верится: мы стоим у истока реки Миасс.

Озерцо, камышовые островки, утки на воде. На берегу – старая, одинокая береза. Сухо, уже по-осеннему, шелестит ее еще зеленая листва. Под березой – выжженная дерновина кострища, две рогатины и тонкий ломик под котелок, рядом поленичка аккуратно сложенных дровишек. К стволу прислонена штыковая лопата с обрубком черенка. Видимо, ночевкой или хотя бы сиденьем у костра под березой не раз отмечено пребывание в этой точке на карте.

В прошлый раз, пять лет назад, мы потеряли целый день, а истока не нашли. И нынче я, признаться, не надеялся. Спасибо егерю Владимиру Васильевичу Калугину, без него мы, пожалуй, опять, проблуждав, вернулись бы ни с чем.

Исток Миасса мне представлялся ключиком на склоне горы, в дремучем лесу, к которому и пробраться трудно, не то, чтобы проехать. Географы эту точку обозначили точно: за исток принят ключ в южной оконечности хребта Нурали, в уступе на перевале, между высотами 713,5 м (хребет Нурали) и 783 м (хребет Сири-Тур). Может быть, когда-то так и было. Теперь же у озерка леса нет – одна старая береза. А рядом, повыше, – щебеночное полотно дороги. И никакая тут не глушь – до Орловски и Ильчигулово рукой подать.

Выше озерка долина реки угадывается. Наверное, некогда ручеек вел по склону к ключику, к самым первым струйкам реки, но сейчас тут сухо. Родничок, если и был, то недалеко, потому что дальше – склон, возвышение.

...Пора в путь, дело к ночи. Что-то бы унести в памяти... Заходящее солнце. Вечернюю прохладу. Тишину. Стрекот невидимой мехдойки...
В ПЛЕНУ БОЛОТ

У Ильчигулово, на краю деревни, – мосток, под которым Миасс, разбиваясь об огромные камни-валуны, падает вниз, в каньон.

Кстати, тут, рядом с рекой, мыли золото. Обширный разрез заполнился водой – то ли пруд, то ли озеро. На берегу этого водоема – старинное мусульманское кладбище. Плоские камни, покрытые пятнами мха, то ли выросли из земли, то ли вросли в нее.

У истоков Миасса люди жили издавна.

Где-то за Сулейманово русло... исчезает. Накануне, облетая реку на вертолете как раз на этом участке, мы потеряли Миасс. Внизу мы видели обширную равнину с мелкой водой среди зелени, причудливые разливы. Стая журавлей пролетела далеко под нами. Ни деревни, ни хутора. И только перед Косачево прямой дренажный канал вывел к естественному руслу реки.

Надо полагать, река теряет сама себя в обширном болоте. Она как бы останавливается, покоренная пространством. Конечно, какое-то течение сохраняется и в этой осочьей и камышовой заводи, но вряд ли оно чем-то проявляет себя внешне. Тут, может быть, останавливается не только течение воды, но и течение времени. Потом, войдя в узкое русло, Миасс вновь обретает исконное стремление течь к какому-то неведомому краю, но здесь – только покой и отреченность...


КОСАЧЕВО

Пять лет назад, когда мы тут останавливались впервые, деревенька Косачево почему-то запала мне в душу. Я ее потом частенько вспоминал. И с волненьем ждал новой встречи с ней.

Косачево – у самой границы с Башкирией. Выше деревни, как уже сказано, некогда «властвовало» обширное болото, в котором терялось зарастающее озеро Каскарды и само русло Миасса. Потом болото высушили. Совхоз «Черновской» косил тут сено, пока росла трава, потом добывал торф. (С вертолета мы видели торфяные чеки и бульдозеры, сгребающие в кучи чернокоричневую органику). Слой торфа тут достигает пяти метров.

Лесник Виктор Владимирович Катющик, с которым мы встретились на окраине соседнего села Устиново, сожалел о болоте:

– Зачем осушили? Траву, и ту не собирают. А дичь ушла. Рыбы стало меньше. А раньше такие там были караси... Между прочим, на Каскардах курорт стоял.

У Косачево реку перегородила насыпь, которая держит прудик с насосной на берегу, с трубами, уходящими к «волжанке».

Я помню эту плотинку. Тут ничего не изменилось. Трубу перекрывает винтовой затвор. Винт, между прочим, обильно смазан, легко проворачивается. Все, как было. Только дом на пригорке – заколочен. Жив ли Александр Кузьмич Мартынов, совхозный конюх, с которым мы беседовали в прошлый раз? И спросить-то не у кого. Доживает Косачево свой век.

Помню, у плотинки девушка полоскала белье.

– Как речка называется? – спросили мы у нее нарочно.

– Речка как речка, – пожала она плечами.

Девушка приезжала к родителям из Миасса.
ИРЕМЕЛЬ

Одно из самых тихих, укромных, чистых, милых водохранилищ – Иремельское. Оно покоится среди лесистых сопок – то близких, зеленых, то дальних, синих, то далеких, сизых, в туманном силуэте. Рыхлые тучи опустились в долину, сквозь них просвечивает солнце, на водной глади играют, переливаются столбы и горизонтали света, почти ослепительно.

Как бы набираясь покоя перед долгим днем, мы постояли у воды, побродили в лесу. Грибов тут! Абабки, рыжики, грузди, волнушки. Два круга шампиньонов, один в другом, – и все абсолютно чистенькие, здоровенькие. Лето нынче было сухое, а леса – пустые. Дожди прошли только в августе. После них-то грибы и взяли свое.

Вокруг все чистое – леса, горы, вода. Выше водохранилища – ни заводов, ни городов, две-три деревеньки. Кажется, что вода, которую пьют жители Миасса, должна пахнуть хвойной смолой, хмелем, грибами...


САМОРОДКИ

Дом Владимира Васильевича Калугина в Ленинске велик, на два хозяина, стар, в свое время явно казенный, не жилой. Доски, которыми он обшит, посерели, жестяная черепица, которой он покрыт, почернела. Дом стоит высоко, на склоне горы, как бы на втором этаже улицы, носящей имя Мечникова.

На этом доме висит мемориальная доска: «Мечников Евграф Ильич открыл 9 июля 1797 года впервые на Урале рудное золото на речке Ташкутарганке вблизи нынешнего поселка Ленинского».

Сам Владимир Васильевич ростом высок, лицом красив, походкой легок. Не зря в свое время попал в парадные войска: в молодости его, пожалуй, можно было бы выставлять напоказ, как образец силы и красоты. Жизнь он повидал всякую, провинциальной пришибленностью не страдает, на пальцах ему ничего объяснять не надо, он сам, чего хочешь, тебе растолкует.

Егерем Владимир Васильевич стал по стечению обстоятельств, а вообще-то он старатель, горняк. Сила была немеряная, хребет, казалось, сколь ни наваливай, не переломишь – себя не жалел, ходил в передовиках, ездил на всякие съезды... Пока не свалил инфаркт.

После инфаркта жизнь пошла иначе. Будто ничего и не было – ни почета, ни наград, ни съездов. Пенсия в несколько червонцев – и живи, как знаешь. Оно бы и ничего, да сердце не дает о себе забыть. Ноги болят, стынут. Даже и летом не снимает Владимир Васильевич коричневые шерстяные носки.

Раскололась жизнь на две половины – на здоровую и хворую, на старательскую и егерскую. Было время, Владимир Васильевич рушил природу, настал час – оберегает ее. Нет, в своей биографии он ничего не перечеркивает, ничего из нее выбросить не посмел бы. Егерской службой не замаливает старательские грехи. Золотишко добывал не впустую, не зря старался. Разве что не так бы рвать, поаккуратней бы землю ворошить...

Два века люди берут золото в реке Миасс. От самого истока вся она изрыта. Изрыты ее русло, берега, ее притоки, ближние и дальние окрестности. Двести лет люди брали золото в реке Миасс, берут и по сей день.

Сколько всего-то взяли? Точно никто не скажет. Только за первую половину XIX века, по официальным источникам, добыто 41200 кг золота.
ТАШКУТАРГАНКА

Есть в поселке Ленинске приметное место, торговый холм с двумя рядами магазинов. Будто с прошлого века остался этот холм, хоть фильм тут снимай о жизни старателей. У холма – пруд на речушке Ташкутарганке. Где-то здесь, как сказал нам Калугин, 26 октября 1842 года Никифор Сюткин (в поселке есть улица его имени) выкопал свой знаменитый самородок весом 36 килограммов 21 грамм. Еще раньше, в 1824 году, в сентябре, сюда приезжал царь Александр I, здесь он «попытал счастья»...

С неказистой Ташкутарганки, малого притока Миасса, началась в нашем краю золотая лихорадка. Она ошарашила своими находками. Как свидетельствует краевед В. Морозов, на этой речушке из ста пудов песка извлекали до пуда золота. Клады ее были сказочно щедры – бывало, за один день находили по нескольку самородков.

Что ж, признаться, было отчего голове кругом пойти: золото под ногами. Путешественник М.Круковский в путевых очерках, относящихся к 1909 году, так описывает те события: «Это было лихорадочное время; всяк спешил в окрестности Миасса: предприниматель, золотоискатель, рабочий, торговец. Жизнь кипела ключом. Многие из хлебопашцев покинули свои поля, над которыми веками проливали пот, и бросились на более прибыльное, хотя и более тяжелое дело добывания из земли красивого, дорогого золота. А вместе с золотом появились в крае беспросветное пьянство, кражи, убийства, отчаянная гульба и нищета».

Много золота взяли на Миассе, но не все. И поныне в песке, который намывают речные воды, где ни копни, – есть золотые крупицы. В свое время создатель булата П.П. Аносов выяснил, что в песках золота в 131 раз больше, чем выделяется при промывке. И потому он, как истинный металлург, взялся плавить песок в тиглях, доменных и медных печах Миасса. Он получил «золотистый чугун», сплав истинно уральский, из которого золото вытравил кислотой. Правда, метод Аносова практика не приняла: дороговато. Но вполне вероятно, что потомки вспомнят о золотистом чугуне.

Сегодня Ленинск о желтом золоте «забыл». Теперь поселок держится на другом золоте, на черном, на нефти и газе – тут находится линейная диспетчерская станция, насосы которой гонят по трубам новые богатства недр, пока они есть...

Река Миасс и без золота – золото, а с золотом и вообще цены ей нет. Правда, драгоценное ископаемое так ископало реку, что едва не погубило. Охваченные золотой лихорадкой, люди, конечно, и в грош не ставили речушку Ташкутарганку, приток Иремель или даже сам Миасс: рек много, а россыпей – поди, найди. С годами не сказать, что падал престиж золота, зато все более ценится чистая вода.
СМОРОДИНКА

Смородинку украшают сопки, покрытые березовым лесом. Украшают, оберегают, укрывают. Над сопками, обнаруживая высокие ветры, кочуют стада кучевых облаков. Тени от облаков пятнисто лежат на зеленых склонах, ниспадающих к долине реки.

Плотина в Смородинке из бревен, досок, бута и грунта. Ни бетона, ни железа. Река падает с замшелых бревен, стелется по дощатому настилу, стекает с его кромки тонким хрустальным водопадом, окаймленным бахромой желтоватой пены. Пузыри радужно искрятся на солнце.

Плотина держит пруд, в котором воды меньше, чем ила и водорослей. Трава прошила толщу воды от дна до «зеркала», в котором давно уже не отражаются облака. Невозмутим зарастающий пруд, ни волненьем, ни рябью не отзовется на порыв ветра.

Плотину надо заменить, а пруд вычистить. И пять лет назад говорилось это «надо», но все так же катят по шатким бревнам телеги, грузовики и трактора, испытывая судьбу.

– Если плотину прорвет, – сказал директор совхоза «Черновской» Алексей Назарович Ершов, – мы оставим Миасс без овощей.

Это все, чем он может насторожить. (Та плотинка стоит до сих пор).
МИАССКИЙ ПРУД

Валерий Протасов – в зеленой каске, в блестящей куртке из искусственной кожи, бравые усы, независим, контактен – механик драги. Он нас встречает и сопровождает наверх, на третий этаж, в комнатку с широким окном и двумя канцелярскими столами.

Драга впечатляет. 1400 тонн металла на понтонах. Пароход!

За окном охристая от глины вода Миасского пруда. Далеко тянется дамба, на ней желтый трактор, а в самом конце – самосвал с вздыбленным кузовом. Внизу камышовые куртины, утки сидят на воде.

О чем говорить на драге, пока в ней что-то ремонтируют? О золоте, конечно. Есть золотишко? Есть. Сколько – вопрос не корректный. Сколько есть. Конечно, не то, что прежде. Остатки, можно сказать, после отцов и дедов. Им бы такую технику... Драга или гидромонитор идут напролом, целые массивы перемалывают. Гидромониторы разрезают крепь старых шахт и шурфов – деды брали золото и нам оставили. И после нас что-то найдут...

Мы поднимаемся еще выше, к пульту, у которого сидит драгер Юрий Иванович Ширяев. Как положено на пульте, справа и слева – кнопки, рычаги. В руке у Юрия Ивановича микрофон, слева – телемонитор. Тут, как в кабине самолета, если ее увеличить в десяток раз. Только самолет нацелен взлететь вверх, а драга норовит нырнуть вниз. Прямо перед драгером – черпаковая цепь. Он повернул какой-то рычаг, внизу что-то тяжело забухало-заворочалось и цепь пришла в движение – нехотя, с натужным страдальческим скрипом. Каждый черпак, будто огромный зуб невероятной прочности, поднимает из глубины обломки камней в желтой мути.

– Какая глубина?

– Шесть метров.

Разрезая слой вязкого ила и песка, черпаки проникают до дна, ниже дна, до десяти метров – до коренных пород, до платика, как говорит Протасов (и там золото), крушат его, зачерпывают обломки, поднимают вверх, в нутро драги, где вращается барабан. разбивая камни, чтобы сразу же в несколько потоков из грунта вымывать золотой песочек... Комбайн!

Кроме драги пруд осадили три гидроустановки и один земснаряд.

Надо понимать так, что пруд чистят ради воды. Но боюсь, что «за так» никто бы не полез в воду. Не будь на дне золота, старателей сюда и на канате бы не затащили. Но такова уж, видно, миасская вода – к чему ни прикоснется, все в золото превращает. Обыкновенный песок, например. Вряд ли гидромеханизаторы поставили бы сюда свой земснаряд, если бы не песок. Строители песок из рук рвут. Продавать песок, оказывается, выгоднее, чем золото. Не на золоте, а на песке держится рентабельность очистки пруда.

Двести лет река копила в пруду свои богатства будто именно для того, чтобы самой оплатить наши расходы по ее очистке. И надо же такое придумать: то, от чего очищается пруд, и есть плата за работу. «Отходы» река превращает в ценности.

Миллионы тонн песка вымыто, отгружено, продано. Объем воды в пруду увеличится в два с половиной раза. Глубина достигнет 8–9 метров.

Конечно, наворотили старатели на пруду – оторопь берет: горы грунта, по которым ползают бульдозеры, экскаваторы и самосвалы, тут и там из труб хлещет вода, обводные каналы, дамбы, гидромониторы, режущие пласт в несколько метров... А сама драга – вообще чудовище неземное. Мы трижды облетели пруд на вертолете – впечатление бурной, грандиозной, но неразборчивой деятельности.

С другой стороны, изъять и переместить миллионы тонн грунта – работа, посильная разве что вулкану. И в ней – свой порядок, не всегда доступный взгляду со стороны. Идет капитальный ремонт пруда, а ремонт всегда связан с временными неудобствами.
СТАРИННЫЙ ЗАВОД

Амир Вахитович не улыбчив, но, когда я подал ему руку, искорка блеснула в его глазах. Он помнил нашу первую беседу. Думаю, что приятных воспоминаний у Амира Вахитовича от нее не осталось, однако и, говоря модно, до конфронтации не дошло.

Когда в первый раз, пять лет назад, я сказал Амиру Вахитовичу, что люди требуют, чтобы мы называли имена тех. кто губит реку, лицо его налилось краской, он глухо спросил:

– И вы хотите назвать меня?

Он, конечно, был против такой славы, но, видимо, понимал, что волею судьбы ему, главному инженеру Миасского инструментального завода, отвечать перед миром за все, в чем был и не был виноват. Много раз его штрафовали за реку, публично стыдили, даже в суд вызывали. Каримов готов и это понять. И прокурора понял, когда тот ему выложил начистоту: твои доводы вроде бы и весомы, но мы не можем тебя не наказать – Миасс-то грязен. Так-то.

Ах, как мы горазды и скоры найти виноватого и выместить на нем всю свою слепую злобу...

Не пора ли сказать о Каримове и доброе слово?

Когда в прошлый раз Амир Вахитович сообщил нам, что у него есть проект заводских очистных сооружений стоимостью три миллиона рублей, это, если откровенно, выглядело, как пустое обещание, которым давно уже никто не верит: от проекта до объекта, как от земли до звезды.

Однако объект-то возведен. С вводом своих очистных сооружений завод перейдет на замкнутый цикл и прекратит сброс стоков в Миасс. Кстати, сброс коммунальных стоков уже прекращен – проложен коллектор в городскую сеть.

Инструментальный (прежде напилочный) завод занимает площадку на высоком берегу реки сразу за плотиной Миасского пруда. Тут все старинное – и плотина, и здание конторы, выходящее к старому центру города, и заводские корпуса. Впрочем, в последние годы завод энергично обновляется: новые корпуса, новые технологии, новая продукция. (И новое название). Кроме напильников, которые покупает Франция, ФРГ, другие страны, завод производит штампы для прессов, а также пресс-формы, в том числе, к слову сказать, и пресс-формы для выпуска одноразовых шприцев.

Не сказать, что завод на взлете. И то добро, что он избежал падения.

После разговора в кабинете мы вышли на территорию завода. Тут тоже перемены: прокладывается асфальт, в котором зияют решетчатые люки ливневой канализации. Высокая глухая ограда, частью металлическая, частью бетонная, поднялась вдоль береговой кромки (в прошлый раз мы проникли на территорию сквозь прореху в ограде). Сам берег от плотины до поворота реки обложен бетонными плитами. В русле меньше хлама.

Река тут течет по-горному спешно, натыкаясь на камни. В прошлый раз она произвела на нас удручающее впечатление. С двух берегов и даже сверху, из пересекающих ее труб, стекала в реку грязная вода. Теперь ничего этого нет. Осталось всего два выпуска, две трубы, и из них сливается в реку чистая, по крайней мере на глаз, вода.

Однако ниже, там, где на изгибе, между щетиной осоки, под тополями поток сбавляет скорость, сразу же всплывают на поверхность радужные пятна нефти. Надо полагать, вся территория завода на несколько метров вглубь пропитана мазутом. Завод без всяких шуток намерен бурить скважины, чтобы определить «запасы».

Впритык к берегу из жести сооружено ограждение – сборник нефти. Пленку черной жидкости снимают и сжигают. Сколько это вымывание, высачивание мазута будет продолжаться, неизвестно.

А это что? У самого берега, в жестяной ограде, – рыбешки. Зачем они туда проникли? Может быть, их привлекает нефть? Еще более нас удивил начальник ОКСа Владимир Алексеевич Копылов, уверявший нас, что там же мальчишки ловят раков. Странно. Тут уж и сам обратишь внимание на то, как вдоль берега пышно, породисто растут марь, белена, мать-и-мачеха, вьюнок. Не от нефти ли и они так раскидисто вымахали?

Инструментальный завод стал аккуратнее на своем дворе. И внимательнее к Миассу. Но одно смущает и досаждает: что ни начато, ничто не закончено. Очистные сооружения не достроены. Забор не доведен до конца. И русло не вычищено, как следует. И нефть не перекрыта напрочь.

Остается надежда на третью встречу с Амиром Аахитовичем. Лет через пять. Если будем живы.


БРАТЬЯ-ОЗЕРА

В Миассе мы ночевали в гостинице «Нептун» на улице Макеева: двухместные номера, телевизор, телефон, другие удобства.

Утром я поднялся на торцевой балкон седьмого этажа, чтобы так сказать, сориентироваться. Справа, в долине, предполагался Миасс, укрытый белыми волокнами тумана. Над туманом я едва различил голубой краешек Тургояка.

Слева – горы, Ильменские, а за ними – знаменитый заповедник.

Где-то внизу, спрятанная в асфальт течет речушка Первая. Чуть ниже – Вторая, еще ниже – Третья. Уже за Ильменской грядой, если верить карте, прячется речушка Демидовка, которая никуда не впадает, не хватит сил. Зато рядом речка Белая дотекла до речки Няшевки, чтобы с ней впасть в озеро Большое Миассово.

Озеро Большое Миассово связано со своим младшим братом – Малым Миассово. А еще с Большим и Малым Кисегачом, с Таткулем, Теренкулем и десятками других озер от Черного до Черненького. Целая система озер вдоль Ильменских гор.

Значит, река Миасс течет в узком перешейке между озерами Тургояк и Большое Миассово. Справа – вода, слева – вода, а между этими водами – река.

Жаль, не узнать, кто дал имя озерам Миассовым, то есть принадлежащим реке Миасс. Почему они миассовые? Ведь они не связаны с рекой – из разделяют горы. Ни Первая, ни Вторая, ни Третья речки, разумеется, не претендуют на то, чтобы одолеть хребет. Демидовка – сама по себе, а Белая – уже на другой стороне.

Однако неведомый топоним рассудил мудро: вода в озерах, что восточнее Ильменской гряды, по праву принадлежит реке Миасс. Если слева в реку впадают и Атлян с Сыростаном, и Куштумга с Таловкой, и Тыелга, и Киалим, и Сак-Елга, то справа у реки, собственно, притоков нет. Ильменские горы, словно огромная плотина, перегородили путь стоку, и у реки Миасс справа вместо притоков – цепь озер. Остается добавить, что эти озера все-таки нашли путь к реке, не на западе, где горы, а на востоке, где равнина, – по реке Караси.

Но и этого мало. «Следовательно, – допустили еще в 1940 году Н.В. Бондаренко и С.М. Осипов (сборник «Ильменский заповедник»), – можно считать вполне вероятным существование в прошлые времена единой водной системы, соединявшей все упомянутые озера от Ильменского до Миассово. Река Миасс связывает последовательно следующие озера: Ильменское, Кисыкуль, Тургояк, затем цепочку из озер: Ишкуль, Караткуль, Сериткуль, М.Теренкуль, Карабалык и, наконец, Аргази. Особенностью этой системы озер является то, что р.Миасс принимает в себя стоки их, тогда как в ряду Чебаркуль–Миассово мы наблюдаем непрерывную связь одного озера с другим».


САМОЦВЕТЫ

Река Миасс течет среди драгоценных камней. Рядом – знаменитые копи Ильмен с их кристаллами и друзами. А с другой стороны – Таганай, целя гора таганаита. (Огромная чаша из таганаита хранится в Эрмитаже).

На всем своем пути река «открывает» минералы.

Впрочем, что касается самоцветов, то они – в былом. И нам ничего более не остается, как потешить себя свидетельствами предков.

«В 1837 году разведочная партия под руководством Ф.Ф. Блюма открыла в бассейне небольшой речки Черемшанки месторождение циркона. Среди кристаллов оказался гигант, весивший более 8 футов (3,2 кг)».

«В1835 году геолог П.А. Версилов заложил разведочный шурф на Косой горе, что находится сейчас в южной части Ильменского заповедника. Работу продолжал горный инженер Ф.Ф. Блюм. И уже вскоре были найдены богатые скопления топазов и аквамаринов. В первый же год было извлечено около 10 фунтов (4 кг) драгоценных камней. С тех пор копь стала называться брюмовской. При углублении ее были обнаружены неизвестные ранее науке минералы. Только в одной этой копи оказалось около 30 минералов. Второго такого уникального минералогического пятачка нигде в мире пока не найдено».

  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница