Апокалипсис всадника



страница1/15
Дата29.06.2015
Размер4,33 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
АПОКАЛИПСИС ВСАДНИКА



Я искра в бесконечности светил. Я сделаюсь звездой. Я знаю, кто я есть, куда иду – я знаю.

Хосе Лопес Портильо. «Кетцалькоатль»

Лучшие книги, понял он, говорят тебе то, что ты сам уже знаешь.

Джордж Оруэлл. «1984»

Все вы, населяющие вселенную и живущие на земле! смотрите, когда знамя поднимется на горах, и, когда загремит труба, слушайте!

Исаия (18,1)

ЧАСТЬ I. МАТРИЦА

Матрица повсюду. Она окружает нас. Даже сейчас она с нами рядом. Ты видишь её, когда смотришь в окно или включаешь телевизор. Ты ощущаешь её, когда работаешь, идёшь в церковь, когда платишь налоги. Целый мирок, надвинутый на глаза, чтобы скрыть правду.

The Matrix

1. БЕЗ НАЗВАНИЯ

Среднее максимальное давление прикуса взрослого мужчины – около семидесяти килограммов. В особо запущенных случаях все сто сорок. Клац-клац-клац, кастаньетами отбивают дробь зубы. Нервный тик. Бух-бух-бух, топают ботинки по лестнице. Сорок четвертый размер, рост сто восемьдесят, вес семьдесят два. Плоскостопие. Широкоплеч, но сутул.

Разжиженный свет поэтажных светильников ковыряет трещины в потолке и надписи на заляпанных краской стенах. На подоконниках лестничных пролетов мёрзнут запылённые фикусы, сухие алоэ и обозлённые суровым северным климатом кактусы. Я спускаюсь с десятого этажа прямиком в преисподнюю. На самом дне – там, где стиснули челюсти и спят друг на друге вповалку реликтовые скелеты почтовых ящеров, за запертой дцать лет назад тёмной клетью, где томятся в вечной тоске и неволе вёдра и швабры, за девятыми вратами типового многоэтажного ада номер четырнадцать меня ждёт тот самый. Мой лучший друг, Онже. Он всегда появляется вовремя, мой старый добрый злой гений.

Прежде чем отворить дверь и шагнуть в пропасть двора, чёрным квадратом намалёванного в овраге между проспектом Вернадского и Кравченскими прудами, я уже знаю, что меня ждёт на выходе. Ночь, редкий свет фонарей и стоны осеннего ветра, сдирающего с деревьев последние лохмотья летней одежды. Длинные тени скрадут площадку возле подъезда, но засиженный мухами светильник над притолокой вырежет из монолита тьмы известково-бледное лицо Онже. И начнется конец.

В конце будет слово. Слово будет у Бога. И это слово будет: ЧТОРАЗОМПУГЛЫ.

***


Куплена всего пару недель назад по доверенности, онжина волга выглядит неброско, но хитро. Тудымские номера, длинная для спутниковой связи антенна, на лобовике висит пропуск в закрытый дачный поселок. Государственный триколор и золотое тиснение с волшебными буквами «Управление Делами Президента».

— Кто такие? – сощурившись исподлобья, Онже наблюдает за жизнью двора сквозь лобовое стекло. Из моего подъезда гуськом выпадает стайка сисястых коммандос в полной боевой выкладке. С десантной сноровкой они набиваются в салон тонированной «шестёрки». Таджикские проститутки обитают здесь не менее полугода, человек двадцать в одной квартире. Пока одна половина ездит по клиентам, другая принимает гостей на дому.

— Так-так, а это кто? Сутеры? — почти не глядя, Онже сноровисто забивает косяк ганджубасом. Мелкого зелёного крошева в боксе хватит на пять-шесть папирос. – А это? «Мамка» ихняя?

На этот раз Онже ошибся. Это Гадкая бабка. Время час ночи, но старая милицейская лазутчица упорно пасёт свою собачонку. Без особого интереса наблюдая за порузкой блядского транспорта, она с подозрением косится в нашу сторону.

Гадкая бабка выводит гулять свою паршивую шавку по пятьдесят раз на дню. Когда бы ты не вышел на улицу, когда бы не возвратился домой – в семь утра, в полчетвёртого пополудни, в три часа ночи, – она подстерегает тебя возле подъезда и фотографирует взглядом профессионального сексота. Раньше Гадкая бабка пыталась допрашивать меня прямо в лифте: откуда я пришёл, к кому направляюсь, и вовсе – зачем я. Когда старушенция примирилась с тем, что в этом доме я живу лет пятнадцать, то стала подозревать во мне шахида безмолвно.

— Гадкие бабки – это общегосударственный эксперимент, понимаешь? — ухмыляется Онже. — Их ещё при совке вывели, как вирус в пробирке. Со времен товарища Кобы эта мутка пошла: в каждый подъезд внедрить по профессиональному стукачу!

В исполнении Онже доля правды всегда разбавлена юмором в разных пропорциях, чтобы можно было в любой момент съехать на шутку. Так легче выжить, если постоянно общаешься с людьми, готовыми в любой момент тебя схавать за неосторожно оброненное словцо.

Сам я сам ничуть не верю, что Гадкие бабки, как прежде, на службе. Режим давно рухнул, и лишь в силу привычки они подглядывают из окон или бродят возле подъездов, кутаясь зимой и летом в бесформенные польта на чебурашьем меху, пряча вывалянные антенны седых волос под байковыми платками и изучая жизнедеятельность окружающих сквозь увеличительное стекло бифокальных очков. Пользы от их наблюдений нет даже участковому, иначе жилые дома не превращались бы на глазах в публичные.

— А как думаешь, почему участковый в этот бордель не влезает? – закончив манипуляции, Онже передает мне туго набитую папиросу. Взорвав косячок, я лениво распластываюсь на сидении и вытягиваю конечности, насколько позволяют размеры салона. Не дожидаясь моих вариантов, Онже сам отвечает:

— Мусора весь этот бизнес контролируют, понимаешь? Главные сутенёры практически все отставные мусорилы. А действующие сотрудники их крышуют. Тему конкретно под себя подмяли. Кто под ними работать не хочет, тех рейдами накрывают. А по телику потом распинаются, мол тут притон накрыли, там накрыли, понимаешь? А реально по Москве таких бардаков – тысячи, и все под ментовской крышей.

Мои соседи, недовольные тем, что в лифте появляются надписи по-таджикски, а родной подъезд на глазах превратился в клоаку, о том, что рассказывает Онже если и не знают, то наверно догадываются. Однако чем расстраиваться по бесполезному поводу, куда надёжней, спокойней и добропорядочней усесться вечерком перед вральником и пустить томную слюнку, глядя сериалы про честных ментов и талдыча древнее советское заклинание «моя милиция меня бережёт».

— Весь криминальный бизнес конкретно силовиками поделен, — констатирует Онже. — Казино, автоматы, шпилевые, вся игровая тема – под гэбэ. Контрабанда и конфискат – под таможней. Наркота под ОБНОН. Ну а чё по мелочи, погрязнее – бедламы там всякие, шлюхи, этим мусорская шушера занимается, понимаешь?

Некогда мне довелось пообщаться с парой-тройкой людей, уволившихся из милиции. Целенаправленно устроившись в органы правопорядка, на новой работе ни один не протянул дольше года. О неудавшемся опыте недотёпы отмалчивались. А если удавалось разговорить, рассказывали забавные вещи о неофициальной служебной обязанности вымогать взятки у задержанных, крышевать лохотроны и доить мелкую уголовную шушеру, чтобы затем относить фиксированную долю начальству. Ещё – о зарабатывании «палок» путём подбрасывания задержанным героина в карман и освобождении от ответственности вымогателей, мошенников и насильников за немалые деньги.

— О, так меня ж тут вообще по беспределу приняли! – кстати вспоминает Онже. — Жиндоса помнишь? Совсем, мразота, совесть сторчал. Один кон кричит мне: подвези к барыге за «белым». У меня в машине жена сидит, а он свои наркоманские движения мутит. Ну ладно, мало ли, вдруг сгодится ещё когда-нибудь? Короче, я сдуру подписался. Подвозим его, стоим у подъезда, ждём. Так вот прикинь, этот фуцан выходит, и пакован с герычем мне на приборную доску кидает. Я ему кричу: слышь, запрет на карман тусани, нехера ему тут лежать! Жиндос типа не отдупляется. Я уже конкретно на него наехать собираюсь, и тут боевик начинается: три машины с разных сторон зажимают в тиски. Маски-шоу на капоте, на багажнике, чуть не на крыше, один из пээма сквозь лобовое стекло в меня целится. Короче, на глазах у всего района нас ОБНОН принимает!

Сделав озабоченный вид, я бормочу в ответ что-то сочувственное. Мол, неудобно-то как, испорченное реноме.

— Да ладно тебе «неудобно»! – хохочет Онже. — Это же и хорошо, что все видели! Больше бояться будут!

Доставив задержанных в отделение, менты принялись шить дело всей троице по статье «незаконное хранение и распространение». Возникшие из ниоткуда врачи взяли у Онже и его беременной жёнушки кровь и мочу на анализ. А через пять минут вынесли из соседней комнаты готовое заключение: у обоих в крови нашли героин.

— Я уж думал, сейчас на централ не в кипиш по-семейному заедем, но подфартило конкретно. Там один пацанчик свои тёрки решал, и за нас с Викой вписался. Присел мусорам на уши по юридической теме, и те мне для начала телефон вернули. Короче, я дядьке отзваниваюсь по зелёной, кричу: выручай, тут мусорская подстава! В оконцовке нас с Викой вытаскивают и делюгу заминают.

Я интересуюсь судьбой Жиндоса.

— Нагнали сразу под подписку о невыезде, а потом окрестили на год условно, ты понял?

В любом районе у оперов есть «кумовские» наркоманы. Когда нужно посадить определённых людей либо просто добрать план до нормы, они отправляют кумовскую утку к местной шпане. Дальше – дело техники. Операция задержания, менты зарабатывают «палки», кумовка почти сразу выпускается на свободу, а её нечаянные «подельники» получают тюремные срока разной длительности.

— А на рэкете как одно время ловили, помнишь? – спрашивает Онже и, передразнивая кумовку, переходит на тонкое блеяние. — Ребяяяята, мне должоооок не отдаюююют!

Один мой лагерный кент заехал на восемь лет как раз по такой схеме. Шапочный знакомый обратился к нему с просьбой убедить должника вернуть деньги. Пообещал солидное вознаграждение. Когда бывший десантник явился в дом к должнику с двумя сослуживцами и, играя мускулами, потребовал исполнить долговые обязательства, в квартиру ворвались «маски-шоу». Тем же вечером, в криминальной хронике по вральнику суровый диктор похвалил милицию за пресечение деятельности организованной преступной группировки. «Вовремя получившие оперативные сведения» менты заработали палку за раскрытие очередного тяжкого преступления. Шапочный знакомый стал свидетелем по делу о вымогательстве, подставной должник – потерпевшим. Что до горе-рэкетиров, эти отправились за решётку на долгие годы.

— Хорошо, хоть по изнасилованию подстав меньше стало, – хмыкает Онже. – Сколько судеб из-за этих профур поломалось!

Тут милиции и делать ничего не надо: кумовская профура засылается в нужную компанию, подворачивает кому-то из шпаны, а с утра бежит в отделение и рисует заяву. В тот же день вся компания садится за групповое изнасилование на семь-восемь лет общего режима. А «правоохранители», сдав отчётность и получив квартальные премии, с чистой совестью отправляются по домам.

— Ага, — скалится Онже. – Жрут водку, трахают жён и смотрят сериалы про себя честных.

Таких случаев – не единицы и не десятки. Их ТЫСЯЧИ. На «Матроске» одновременно со мной сидел паренёк, замешанный в похищении и убийстве коммерсанта, по совместительству депутата Госдумы. Все подельники – ранее судимые, тёртые калачи. Дело тёмное, без улик и вот-вот развалится. Только благодаря признательным показаниям можно довести разбирательство до суда. Как «первохода», менты начали ломать на признание самого младшего. Били, пытали, угрожали. Видя, что тот не сдаётся, пригрозили прямым текстом: если не дашь показания на подельников, посадим в тюрьму твою мать. Парень не поверил, и подмахнуть сочинённое следаками «чистосердечное признание» отказался. А спустя несколько дней, во время повторного обыска по месту жительства, опера «обнаружили» у его матери несколько боевых патронов. О том, что пожилая женщина отправилась в следственный изолятор по обвинению в хранении огнестрельного оружия, её сын узнал из криминальной хроники по телевизору.

— Странно, что не наркотики, — Онже в задумчивости почёсывает небритый, с рыжиной, подбородок. — За оружие обычно бомжей закрывают.

Одно из первых моих впечатлений по заезде в «Матроску» – сборная хата. Фильтрационная камера, где распределения по режимам дожидаются малолетки, взрослые-первоходы и преступники-рецидивисты. Последние с интересом присматриваются к вновь прибывшим, дают советы и рекомендации малолеткам, выманивают что-нибудь из одежды у взрослых. «У тебя что, болезный? Патроны?» — интересуется высохший от многолетних отсидок, с прочифирёнными зубами зек у бездомного, подбирающего сигаретные бычки с заплёванного арестантами пола. Бомж, бесформенная груда тряпок и немытого мяса, опухшее от побоев и пьянства лицо, понуро кивает: патроны.

Когда чиновники спускают ментам приказ очистить город от неприглядного социального элемента по случаю какой-нибудь проверки или визита высокопоставленной делегации, тюрьмы и зоны пополняются сотнями бомжей. Поскольку для оформления по хулиганке нужны потерпевшие, а для «изъятых» патронов достаточно пары испуганных слепоглухонемых очевидцев, всех несчастных гребут по одной и той же статье. Бездомное вооружённое формирование.

— Это полицейское государство называется, понимаешь? – резюмирует Онже. — Мусорам все карты в руки дали, вот они и беспределят где могут. Если так взять, то мусоров, которые меня в первый раз принимали, надо было вместе со мной закрывать – за тяжкие телесные по предварительному сговору группы лиц!

С малолетки Онже выпустили под подписку о невыезде по состоянию здоровья. Больше полугода он был прикован к постели, поскольку опера так переусердствовали, проводя с ним воспитательную работу ногами, что повредили позвоночник. Благодаря личной фортуне и усилиям медиков, Онже оклемался и со временем поднялся с постели. Его подельнику повезло меньше: в лагерь юный грабитель отправился пожизненным инвалидом.

— Ладно, братан, не будем о грустном! Давай лучше о насущном потолкуем! – Онже пресекает тему широким жестом. Его лицо лучится добротой и снисходительностью. – Ты чем вообще занят на данный момент?

Если говорить честно, то я занимаюсь тем, что сижу в немыслимой жопе. Кругом тупик, долгов как репьёв, кризис переходного периода из жизни в посмертье бессовестно затянулся. Но я отвечаю сухо и сжато: ничем. Институт бросил перед самым дипломом, с работой тележурналиста недавно расстался, а всё что надумал на будущее – так это заработать денег, расквитаться с кредитами и рвануть на родину предков на вековечное ПМЖ.

— Да, братиша, я тебя понимаю! – грустно поддакивает Онже. — Мы с тобой люди южных кровей, и нам в этой дыре мёрзнуть нехера. Но, слышь, а лаве-то ты где поднимать собираешься? Само собой в руки не свалится, надо темы мутить, понимаешь?

Онже начинает осторожно подбирать слова, делает долгие интервалы, и лицо его при этом украшается широкой сектантской улыбкой.

— У меня тут тема нарисовалась вообще ништяк. Мы с Сёмычем автосервис на Рублёвке под себя взяли. Николина Гора, кругом маслокрады жируют, криминала ноль, а лавандос реальный можно поднять, если как следует взяться. Чуешь, к чему веду?

Куда клонит Онже, я понял ещё в тот момент, когда услышал в телефонной трубке его хитрый голос. Онже готов замутить любую движуху, организовать какой угодно бизнес, только бы при этом не рисоваться в официальных инстанциях и в глаза не видеть никаких документов. Для этой части работы ему нужен кто-то, кто в ладах с бумагой и в дружеских отношениях со словами и цифрами.

— Мне наколку дал тот же пацанчик-юрист, что в мусарне меня отмазывал, – делится подробностями Онже. — Место отличное, но только децл запущенное. Там дуремар старый сидит, с антикварными драндулетами возится, а нормальный сервис замутить мозгов не хватает. В аренду сдавать не хотел: думал, придут чурбаны и всё отожмут. Короче, подкатил я к этому дедку, ляси-тряси, говорю: мы, дедушка, люди простые, небогатые, а главное – свои, русские! Причесал, что мол, париться ему с этим сервисом больше никогда не придётся, а только купоны стричь. Ну а мы с Сёмычем из этого колхоза типа мастерскую Форда забубеним! И представь, этот зимагор мало того что повелся, так ещё цену назначил от вольного – штука в месяц. Прикалываешь? Штука баксов – за автосервис на Рублёвке!

Весёлый Гандж раздается тягучим теплом по моим внутренностям. Встревоженными осами роятся в голове кусачие воспоминания о наших прошлых встречах и расставаниях с Онже, но конопляный дымок их быстро выкуривает из гнезда моей памяти. С беспокойным жужжанием все тревоги разлетаются прочь, ускользая сквозь щёлки приоткрытых окон. Снова рука об руку, снова как не расставались, снова вселяется в меня непоправимая самоуверенность: всё будет хорошо.

Я расслаблено покуриваю в приоткрытое окошко. Снял ботинки, развалился на сидении, упёрся коленями в бардачок. Мой старый друг Весёлый Гандж мерно качает мне голову в такт музыке из магнитолы. Прикрыв глаза и стараясь не выдавать нетерпения, я молча жду, пока предложение прозвучит в конкретной и недвусмысленной форме.

– Короче, так-то у нас всё нормально: я движения пробиваю, Сёмыч по работе процесс контролирует, только вот с официальной стороной пока не очень всё зашибись, понимаешь? Мы с Сёмычем давно уже тёрли, что когда подраскрутимся, я тебя по-любому в замут подтяну, так что он в курсе. Короче, мы тебе предлагаем в эту нашу тему включиться, как смотришь?

Стараясь изобразить глубокомысленное раздумье, я выдерживаю паузу и нехотя роняю: надо взглянуть. Онже незамедлительно устраивается вполоборота ко мне, и, добиваясь окончательного согласия, атакует ураганной скорости аргументами:

— С криминалом сами договоримся, с мусорами через родню мосты наведем (у Сёмыча есть подвязки), и начнем конкретно дела делать. Только надо прокубатурить замут так, чтобы на масштабный уровень как можно скорее выбраться, понимаешь? Если как в том году по серьёзному возьмемся, уже через пару лет в шоколаде будем!

Всё та же короткая стрижка, те же лагерные прогалины меж зубов, разноцветные глаза и въедливый взгляд со скрытой недобрецой, Онже болтает без умолку. Слыша его ежеминутные «понимаешь», я силюсь отгадать, отчего на меня так гипнотически действуют его слова, его голос, само его присутствие рядом. Не оттого ли, что вдвоём легче совершать выбор, легче воевать с недругом-роком, легче влезать в неприятности и выкарабкиваться из них наружу?

— Братан, нам скоро по тридцатнику стукнет, а мы всё в нищете влачимся! Сколько ещё терпеть? – распаляется Онже. — Не, я не спорю: в том году в блудную лукались, не просчитав все ходы заранее. Я сам много думал за эти темы, и понял, что рано мы с тобой в ту струю полезли. Даже не то чтобы рано, а просто не вовремя! Мне так видится, судьба нас к чему-то другому готовила, потому и обломы раз за разом происходили. Мол, рано вам, ребята, на уровень выходить: не всё ещё приобрели в плане опыта, не везде пообтерлись, и в тему вольётесь не раньше, чем готовы будете. Мы с тобой достаточно говна в жизни хапнули, должен же быть и на нашей улице праздник?.. Кстати о праздниках: мы завтра шашлыки делаем. Сёмыч со своей будет, мы с Викой, мастера наши придут. Со всеми перезнакомишься, заодно и на движняк наш посмотришь. У тебя на завтра дела есть какие-нибудь?

У меня вообще неладно с планированием. Я как юный пионер: всегда готов вступить в партию, отдать салют Мальчишу и вломить пизды буржуинам. Да хоть сейчас.

Довольно оскалившись, Онже заводит машину. Улыбка и на моем лице становится шире и шире. Давно пора было выплыть из этой депрессивной заводи. Я стану для Онже лодкой, а он будет мне парусом. Лишь бы задул спутник-ветер.

По вымазанной липким медовым светом ночной трассе мы летим прочь от московской кольцевой. Направление: запад. Скорость сто сорок – сто шестьдесят, и законопослушные водители в испуге шарахаются от нашей бешеной волги. Онже водит автомобиль как гонщик из компьютерной игры: у него бесконечное число жизней, и потому терять их нестрашно. В прошлом году он ездил на старой восьмёрке с отвалившимся креплением двигателя, без водительских прав и документов на машину, почти всегда укуренный в коромысло, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. И так каждый день, отчего-то никогда не попадаясь гаишникам.

Растомлённый накатившим блаженством от ганджа, помноженного на замаячившие в жизни ориентиры, я откровенно изливаю товарищу свои беды. Рассказываю про затянувшийся сплин и обнаруженную в душе пустоту, про неудавшийся недавний переезд в Абхазию и про КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ то, что у меня положительно сдают нервы. Чётко и по-деловому Онже раскладывает мои проблемы по полкам. Сходу диагностирует одни как требующие безотлагательного решения, другие как несущественные или несуществующие.

За окнами надувает щёки ледяной московский октябрь, но память рисует мне картину тёплого южного вечера на берегу горной речушки, всего месяц назад. Игральные карты и гадалкин перст, указующий на пикового короля: «Не опускай руки и жди его появления. Скоро вся твоя жизнь повернётся на сто восемьдесят градусов».

2. ОНЖЕ

Теннисный корт пансионата «Раздолья» застлан июньским солнцем. Работники президентской администрации играют в большой ельцинский спорт. Вууу-вууу, со скоростью пушечных ядер летают над сеткой мохнатые шарики ядовитых расцветок. По белым шортам и теннискам раздаются мокрые пятна честного административного пота.

— Знаешь, чего я хочу? Воспитать сына настоящим мужчиной. Передать ему все свои знания, научить всему, что мне известно. Чтобы он был как машина, готовая сломать любого, кто мешает ему в жизни пробиться!

Это вторая по счёту фраза, услышанная мной от Онже сразу после знакомства. У него ещё нет сына, ему самому четырнадцать, но Онже разбавляет выдумки фактами по принципу один к трём, отчего даже вымысел приобретает достоверный оттенок.

Онже рассказывает про хулиганское детство на улицах древнего города в далёкой горной республике. Отец бросил их с матерью прежде чем сын пошёл в школу. Карманные и рыночные кражи, мелкие афёры, опыт с  наркотиками, – нам есть, чему поучиться друг у друга. Будто знакомы невообразимо давно, мы сразу открываемся нараспашку. Каким-то наитием чую: каждому из нас не хватает тех качеств, что легко обнаружить в другом.

Онже представляет меня своему приятелю из «Раздолий». Типичный сангвиник, Лёлик травит нам бесконечные анекдоты, заряжает атмосферу вздорным весельем и отчего-то величает знакомца иначе, чем тот мне представился. Вскоре выясняется, что родственники называют моего нового друга одним именем, приятели другим, а в свидетельстве о рождении и вовсе значится третье. «Она же Элла Кацнельбоген, она же Клавка-Помидориха, она же…»,  — уловив эхо из знаменитого кинофильма, нового товарища я окрещиваю по-своему: Онже.

Из коренных обитателей блатного пансионата в нашей троице только Лёлик. Его папа-банкир живет с семьёй в одном из коттеджей, арендуемых «Инкомбанком» для членов совета директоров. Онже с матерью обитают в административной пристройке: получив статус беженцев после неких внутриреспубликанских событий, они временно поселились в «Раздольях» по протекции номенклатурного работника, Онжиного дяди.

После маминого «ЗАБЕРИЕГОСДЕЛАЙЧТОНИБУДЬ» я окопался у Врайтера. Врайтер снимает в пансионате номер для себя и своей новой семьи, а в свободное от отдыха время обезжиривает крупный бизнес, делая разбогатевших колхозников депутатами. Пока родитель проводит избирательные кампании, я проникаюсь атмосферой больших денег, шикарностей, красивостей и беспечностей Бабловки в компании новых друзей. Втроём мы бродим по дому отдыха и окрестностям, по госдачам и пансионатам, в изобилии окопавшимся по обе стороны Рублёво-Успенского шоссе. Делим сообща музыку, бабки, вещи и выпивку, к которой пристращаемся с отчаянной удалью.

За бухлом мы обычно спорим о жизни. Я механически повторяю за Врайтером священные мантры представителя middle: надо упираться, стараться, развиваться, и всего добиваться своими силами.

— Да хули «упираться», надо отрываться! – отмахивается мажор и сибарит Лёлик.

— Да нет же, вы оба не правы. – Презрительно ухмыльнувшись, подключается Онже. – Не упираться надо и не отрываться. По жизни нужно ПОДНИМАТЬСЯ. Конкретно переть в горочку, а если кто под ногами мешается – давить. Но только делать это следует вместе, иначе самих подавят, понимаешь?

Эта манера у Онже – заканчивать фразу вопросительным «понимаешь» – зарождалась в те годы, чтобы впоследствии произрасти в неукоснительную привычку.

Мы с Онже себя не обманываем: в Рублёво-Успенском раю мы пассажиры случайные. Пройдет немного времени, какой-нибудь поворот судьбы, и мы вновь окажемся чужеземцами в стране Эльдорадо. Дальнейший путь по укатанной родительскими деньгами трассе предстоит разве что мажору-Лёлику. Лёлик же стремится к нам всей душой, доказывая себе самому, что он такой же простецкий пацан, как мы с Онже.

— Я вам охуенный фильм покажу, как только батя в загранку свалит! – Лёлик подпрыгивает от нетерпения. Когда банкир отправляется в Лондон, мы втроём с комфортом располагаемся в папином коттедже. Пьём коктейли из папиного бара, курим «гостевые» некурящего папы сигары, жрём папин хавчик. И смотрим по видику «Однажды в Америке». Лёлик фанатично требует тишины. Грозится поставить трёчасовой фильм с начала, если мы вдруг что-то упустим.

***

— Первым делом надо скентоваться с местной братвой, чтобы просто начать работать, – прокладывая глубокую раннюю складку на лбу, вразумляет нас Онже. — А там, как движуха пойдет, можно начинать и свой кусок отламывать!



Кучерявые светлые с рыжиной волосы накоротко острижены. Массивный нос выдается над полными губами. Неопределённого цвета глаза с хищной желтинкой во взгляде осматриваются по сторонам, вызывая на беспроигрышные «гляделки» посетителей бара в «Раздольях». Славное лето давно закончилось, но по старой памяти мы встречаемся загородом: напиваемся и буяним на сроднившихся нам рублёво-успенских угодьях.

Пересмотрев все части «Крёстного отца», «Пулю» и «Путь Карлито», мы понимаем, что заниматься рэкетом нам ещё рановато: не тот возраст и не те силы. Значит, необходимо искать пути к наладке наркотрафика: подминать под себя районных барыг, перехватывать их источники снабжения, контролировать ход бизнеса и прикарманивать бабки.

— Нам хотя бы один пистолет нужен! – поддает в топку жару раздухарившийся Лёлик. — Ножи – хуйня, от них страху нет!

Устроенный помощником в банке, Лёлик получил возможность безнаказанно тырить для нас деньги у своего папаши. Имея беспрепятственный доступ в кабинет отца и подобрав правильную комбинацию сейфового замка, Лёлик наткнулся на объёмистую пачку «зелёных», припрятанную папой на элитных шлюх и другие представительские расходы. На украденные бабки мы гуляем в столичных барах, кутим в «раздольевском» ресторане и помаленьку прикупаем себе бандитскую экипировку.

***

Зима, белёсая стынь за окном, лай ворон. В комнате зябко, но в жилах бесится кровь, разгорячённая обильной дозой спиртного. Опустошённые бутылки коньяка, портвейна, винища валяются на столе, на полу, на диване вперемешку со школьными учебниками. На моей кровати Лёлик ебёт в жопу свою одноклассницу. Пьяная в хлам, готовая трахаться с кем угодно и куда скажут, она успела заблевать мой красивый плед с задумчивым тигром и нахулиганить в подъезде. Соседи притихли. Они знают, что над головой – шалман.



Одно время здесь жил Врайтер с новой супругой. Будучи удачлив в вопросах недвижимости, он не теряет надежды вымутить арендуемую однушку в собственность. Чтобы хата не пустовала, в неё вселился сынуля, подрастающий алкоголик и вполне сформировавшийся распиздяй.

Несколько дней каникул мы не вылезаем из дома. Всё что нужно для жизни, припасено загодя. Стол заставлен грязной посудой, клеёнка измарана винными пятнами, в облаках повисшего на кухне кумара буйствуют пьяные дрозофилы. Магнитофон лязгает и громыхает «Металликой» и «Сепультурой», на смену металлистам приходит Цой: «Тот, кто в пятнадцать лет убежал из дома вряд ли поймет того, кто учился в спецшколе».

Сконфуженно прячу взгляд: в отличие от убежавших из дома приятелей, меня с натяжкой можно причислить к бегунам из песни. Я учусь в языковой школе и никуда не бегаю. Разве что сную с места на место. Вняв жалобам соседей, Врайтер отфутболит меня к дедушке через каких-нибудь пару недель.

«БАХ-БАХ-БАХ-БАХ», – чьи-то нетерпеливые кулаки грохочут по входной двери.

— Всё, пиздец, мы пропали! – верещит Лёлик, испуганно выглядывая в окно из-под занавески. Перед подъездом журчат моторы двух автомашин с номерами серии «М-ОЦ». На таких ездит охрана – личная папина и всего «Инкомбанка». Все до единого, по словам Лёлика, бывшие сотрудники «Альфы» и других спецподразделений гэбэ.

— Это что у тебя тут? Наркотики? – крепкий увалень прислонился к стене ванной комнаты и многозначительно принюхивается к ведру с грязным бельём. Несколько человек бродят по квартире, заглядывают по углам, открывают шкафы и тумбочки. Лёликов папа, в бронежилете на случай нечаянной пули от десятиклассника, засел в кухне.

В ведре нет ничего кроме моих грязных носков и трусов. Хотя, если кому нравится нюхать, чем не наркотик?

— Смотри, умник, – хмурится увалень, – в следующий раз мы у тебя там героин раскопаем.

Друзей растаскивают по домам. Оставшись один, я врубаю телик и дожидаюсь очередной серии «Горца». Я смотрю его каждый вечер. Дункану Маклауду похуй альфа, гэбэ, удостоверения и бронежилеты. Достал меч – голова с плеч. ШМЯК! Всё просто.

***


Сквозь пьяный угар, огни новостроек льются из окон снопами ярких и остро отточенных кинжальных лезвий. Улица пустынна, безлюдна, ночна и небезопасна для одиноких прохожих.

— Тебе в ебло шмальнуть или в кишки? – Онже зло цедит сквозь зубы. На свою голову нагрубившие малолеткам взрослые парни мнутся, топчутся с ноги на ногу и нехотя вытаскивают лопатники из карманов. Онже помахивает «фигурой» перед носом у одного из растерянных молодцов. Я стою рядом, сжимая в ладони складной нож с лезвием-щучкой. Юридически подкованный Лёлик советовал втыкать в ногу, чтобы самому не напороться на серьёзную уголовку.

***

Предутренний час, тихая улочка, каменный ящик погрузившейся в сон восьмиэтажки. Призывно манит подъезд.



— Чё, сука, денег хочешь? Пешком нам предлагаешь идти? Не видишь – малолетки сели, пропили всё! Теперь сам гони бабки, осёл ёбаный!

У меня в руках точная копия итальянской «беретты», дуло ствола направлено в живот перепуганному мужику. Пистолет газовый, но водила об этом не знает. Онже со смехом успокаивает таксиста. Тот окаменел, боится сказать лишнее слово. Горемыку ждет дома семья, нас с Онже – вино и обсуждение планов на будущее.

Я только что поступил в институт. Лёлик заканчивает последний класс школы. Онже навек забросил учебу ещё пару лет тому как. Периодически мы листаем уголовный кодекс и со смехом подсчитываем: сколько нам причитается по суду, если суммировать ВСЁ. Причитается много. От этого мы испытываем нечто наподобие гордости.

***


— Ваши документы! – милицейский патруль тормозит нас на обочине улицы. Мы с Онже из-за чего-то рассорились и за руганью не заметили, как к нам со спины подкрался бело-голубой уазик. Ментов привлекла объёмистая спортивная сумка: Онже снова свалил из дома, но на этот раз навсегда.

Белые мокрые мошки беззвучно роятся в воздухе. Вступает в силу зима и опостылевший холод. За поясом у Онже пятизарядный револьвер с боевыми патронами, а у меня на ремне, в пластиковом футляре, подарок Лёлика – боевой морпеховский нож с четырнадцатисантиметровым лезвием.

Можно ли назвать это чудом? Обшмонав обоих с головы до ног, менты ни на что не натыкаются и отпускают нас восвояси. В шоке от стресса, в изумлении от чуда, мы решаем: нужно срочно зайти в церковь. Нас Бог уберёг, не иначе. От чего-то непоправимого уберёг, не иначе.

***


По телефонному звонку я срываюсь на место, где мы обычно встречаемся: «у стены».

— Онже мусора приняли! – таращит на меня глаза Лёлик. В его горле клокочут и застревают торопливые подробности.

Мы с Онже так и не сходили в церковь. Так и не сказали боженьке спасибо за чудодейственную отсрочку. Бомбя со случайным кентом очередного водилу, несговорчивого, Онже выстрелил тому в голову. Водила в реанимации, Онже на малолетке в областной тюрьме. Дозвонившись до следователя, я выясняю, что картинка тянет на «потолок» по тяжёлой статье, и увидеть друга в ближайшие десять лет мне улыбнется навряд ли.

***


Лекции, экзамены, рок-концерты, гири и штанги, двухпроцентный кефир и первая в жизни работа, романы в жанре саспенс и книги по дзэн-буддизму, первый дневник, — многочисленное пустое слепляется в нечто цельное и осмысленное, а затяжная зима сам-на-сам беременеет Светлым Будущим.

В один из чудных апрельских деньков, когда солнышко стягивает с улиц запачканное слякотью одеяло, а на деревьях проклёвываются первые почки, словно солнечный удар или вспышка молнии – на мгновение жизнь вдруг озаряется всеми красками. В течение невообразимо долгого мига я испытываю невыносимое СЧАСТЬЕ от осознания своей юности, перспектив и возможностей. Всё-всё-всё в моей жизни будет как никогда замечательно, неповторимо и вовсе не как у всех!

Я парю на волнах экстаза целую вечность: неделю. Ведь одновременно с почками на деревьях, вспучились, разбухли и заколосились над поверхностью правового поля кадавры моих злодеяний.

***


— Час в радость, братиша! Я уж думал, друг друга и не признаем! — Онже улыбается до ушей. Одетый кое-как, отвыкший от воли, безденежный, он выглядит молодцевато и жизнерадостно как в прежние времена. Только хитрый лагерный прищур коверкает впечатление, да прочифирённые зубы чернеют во рту безобразными кавернами.

За кружкой пива в ближайшем кафе мы вкратце делимся событиями прошедших лет. Заведение выбрано безошибочно: пыльная зелень портьер, щербатые кружки, мясные блюда третьего разогрева и равнодушная ко всему живому обслуга. Идеально для тех, чья молодость прошла мимо.

Пока я сидел под следствием, Онже «нагоняли на волю» под подписку о невыезде. Умудрённый тюремным опытом, под руководством авторитетного Вора в законе тот воплотил в жизнь подростковую нашу мечту, сколотив на районе приличную шайку. Вчерашние малолетки пробавлялись угоном машин, крышеванием коммерческих точек и мелким рэкетом. Наладив конопляной наркотрафик из одной солнечной республики в столицу, Онже поднял немалые бабки и даже умудрился отмыть их через собственное кафе.

На суде сорваться не удалось. Несмотря на деньги и связи, Онже впаяли приличный срок. Когда тот заехал в лагерь, на свободе всё развалилось: шпану попринимали менты, бизнес умер, наркотраффик закончился.

Мажор Лёлик ломанулся от Онже на пятой скорости, едва увидел того на свободе. Испуганный нашей участью, он выбросил из головы хулиганские замашки, вернулся к нормальной жизни и стал слушаться папу. По примеру Лёлика, подмышкой у родителей спрятались от нас большинство прежних знакомцев.

— Ты как вообще думаешь жить, чё сам себе прикидываешь? – интересуется Онже, вперяя в меня прозорливый взгляд опытного сидельца.

Я поднимаю глаза горе, стараясь придать им мечтательное выражение. Вместо солнечных бликов, однако, в них отражается свет пыльной люстры из поддельного хрусталя. Опасаясь, как бы мои слова не прозвучали столь же фальшиво, я говорю другу о беспрерывном поиске духовного Просветления. Я отказался от прошлого, примирился с настоящим, отучился загадывать наперёд. Мошенничать, красть, грабить и угрожать я больше физически не могу. Что-то качественно переменилось, пока я находился в лагере, наблюдая за другими людьми и изучая кривые линии их загубленных судеб, занимаясь самообразованием и с каждым годом всё глубже погружаясь в религию.

— Да вообще нахуй он нужен, этот криминал! – охотно соглашается Онже, мелко и часто кивая. – Сейчас ещё можно бабки чистым путём заработать, нам бы только напрячься. Ну, разве что изредка закон нарушить придется!

***

На протяжении нескольких лет мы с Онже то сходимся вместе, то разбегаемся порознь, то неразлучны неделями, то вновь не слышимся месяцами. Каждый раз перед возникновением Онже мне снятся крысы. Раз за разом Онже всплывает передо мной как Летучий Голландец, чтобы небрежно бросить «нахуй криминал!», и тут же влить в серую вену моей размеренной жизни адреналиновый впрыск уголовщины.



Как говорят «строгачи», после пяти лет за решёткой у человека происходят необратимые изменения сознания: он привыкает мыслить по-лагерному. И если зона – общество в миниатюре, то Онже и саму жизнь общества научился рассматривать как одну большую «чёрную» зону, где правит бал тот, кто хитрее, наглее, смелее, дерзче, сильнее. Теперь, уже со знанием дела, Онже стремится сожрать любого, кто глупо подставится и выгадать то, что плохо лежит. Где возможно – подводит, разводит и околпачивает, где можно – пудрит мозги и хитрит, где есть шанс – наезжает, пугает, давит силой и грубостью.

Пока я работаю торговым представителем, изо дня в день стаптывая ноги о твердокаменный наждак столичных проспектов и улиц, Онже быстро, последовательно, и почти что законно становится хозяином продуктового магазина, цементного завода и строительной компании, а затем с той же немыслимой скоростью их обанкрочивает. Онже алчно хватается за любую подвернувшуюся возможность для бизнеса, но все потуги впустую.

— Да не дают нормально делами заниматься, понимаешь! – ярится Онже. — Только-только запах денег почувствуешь, как тут же подкатывают, ксивы под нос суют, объясните да предъявите! Палки в колёса суют и всё под себя загрести пытаются. Легче бросить всё и послать, понимаешь?

Кто-то из социальных психологов подразделил людей на три группы: победителей, непобедителей и побеждённых. Первые всегда добиваются поставленных целей и выигрывают вне зависимости от обстоятельств. Последние сдаются прежде, чем приступить к делу. Самая глупая и безнадежная категория в этой классификации – вторая. Имея все шансы решить поставленные жизнью задачи, непобедители сдаются через час после первых успехов или за минуту до окончательного триумфа. Поодиночке мы с Онже принадлежим к этой бессмысленной категории, но объединяясь, словно по волшебству, становимся триумфаторами, бесконечно уверенными в собственных силах, способностях и могуществе.

— Братан, мы лямку только вдвоём потянем, понимаешь? – в неисчислимый раз Онже подбивает меня на сотрудничество. — Надо из говна выбираться, а то так вся жизнь вхолостую пройдет!

Иногда я почти готов поверить, что очередное объединение не потянет за собой душный шлейф «преступных деяний», как это прозывается на языке прокуроров и судей. Но даже когда криминальная атмосфера не создаётся Онже или его окружением намеренно, проблемы с уголовным законодательством приходят в нашу жизнь сами. Иной раз на нас нападут гопники, а менты, забрав всех скопом, начнут шить нам с Онже хулиганку просто по факту того, что мы одержали верх в битве. В другой раз недавние компаньоны оказываются перевёртышами, и на пустом месте устраивают разборки с бандиским участием.

Каждую нашу встречу Онже выкладывает мне подробности о несвоевременной гибели кого-то из прежних его дружбанов и партнёров. Как само собой разумеющееся. Этот упал в яму и переломал все кости, того застрелили, третий и вовсе вышел за пивом и никто с тех пор его больше не видел.

***


      В последний раз Онже нарисовался, когда я проклинал свою бестолковую жизнь за решение устроиться на работу в универсам эконом-класса. Грязь и зловоние, пятнадцатичасовые рабочие смены и перспектива когда-нибудь обручиться с каторжным магазинным трудом на пожизненной должности заведующего довели меня до перманентной депрессии.

— Выбирайся из этой западни, братка, – подмигивает Онже. – Есть одна тема! Я тут на районе грузовое такси замутил: заказов до ебеней, конкуренции ноль. Ну, почти ноль. Кое-кто мешает, конечно, но мы их конкретно задавим, понимаешь?

Электромагнитное поле, спаивающее нас в один мозг, включается сызнова. Как всегда в содружестве с Онже, круг моего общения резко меняется. На месте друзей и знакомых по институту и по прежним работам, материализуются ранее судимые лица, общения с коими я старательно избегал все эти годы. Как опытный хамелеон я быстро подстраиваюсь, и спустя считанные недели демонстрирую окружению не только жаргонную речь и характерное поведение, но и способность воспринимать действительность сквозь призму эгоистичной выгоды. Добро всё то, что благо для нас. Зло – всё, что становится нам помехой.

День за днём мы пашем на благо своего предприятия. Уже вскорости приобретаем небольшой автопарк, а на одном из забытых богом заводов арендуем офис и ангары под стоянку и ремонтный цех.

Затем выясняется непредвиденное. Зная моё нежелание ввязываться в откровенную уголовщину, Онже утаивает от меня организованный параллельно с грузоперевозками наркотрафик. А заодно и свою личную программу по насильственному искоренению реальных и потенциальных конкурентов с поля экономической борьбы за выживание нашего предприятия.

Вскоре во мне поселяется предчувствие чего-то неотвратимо кошмарного. И, как это было много раз прежде, в воздухе, которым я дышу, разливается устойчивый запах говнища.

В первые годы после возобновления связи с Онже я никак не мог уяснить, откуда этот запах берётся. Принюхиваясь тут и там в поисках навозной кучи или неприметного нужника, я списывал свои ощущения на коноплю либо на издержки пасторальных рублёво-успенских пейзажей. И лишь в этот раз стал догадываться, что едва уловимое фекальное амбре, сопровождающее все наши с Онже похождения и передвижения, не имеет ничего общего с физиологией. Так пахнет СЕРА.

— Братан, ну и что мне теперь делать прикажешь! – сердится Онже. – Вот нахуя были эти старания? Мы же вместе мутить тему начали, как мне теперь одному выкручиваться?

Проходя мимо, соседи бросают в нашу сторону опасливые короткие взоры, пытаясь исподтишка разглядеть, от кого разносится по двору ураганный мат, разбавленный уверенной феней. Мы сидим в машине возле моего подъезда, и я только что сообщил Онже, что полностью выхожу из замута. Доля криминала в бизнесе уже зашкаливает за все допустимые мною пределы, а ряд предзнаменований указывает на дурной исход всей задумки.

Последней каплей стал телефонный звонок от матери. Ночь за ночью ей мерещился странный сон, будто она ищет меня в Подмосковье, но не может найти. В ночь звонка ей явился финал сновидения: на пути матери предстал Онже в облике дьявола. А затем она обнаружила и меня, бездыханное тело.

— Нам нельзя сдаваться, братан! – кипятится Онже. – Все твои чуйки – тупо эмоции. Ты же сам видишь, как мы в горку попёрли! Стоит нам только взяться как следует, и мы вдвоём весь этот ёбаный мир уделаем, понимаешь?

Онже отчасти прав. Едва мы с ним берёмся за что-нибудь, и Фортуна делит с нами наш стол и кров. Благоприятно складываются любые, даже самые неоправданные обстоятельства. Но с той же неотвратимостью, раз за разом скапливаются над нашими головами чёрные тучи. Некая абстрактная пагуба нависает над нами, чтобы в какой-то момент вылиться в неожиданные и непредсказуемые, но вполне конкретные беды.

— Ну и как думаешь, откуда это говно берется? Что за силы нам мешают нормально делами заниматься? – уже спокойней, усталым голосом справляется Онже. Подавленный, он нервно курит одну за одной, тоскливо глядя на равнодушные окна соседних домов.

Мы впервые подняли эту тему вслух. Уже невозможно деликатно замалчивать, нельзя её избегать. Восполняя друг друга, мы с Онже увеличиваем свои силы и разумы многократно. Но вместе с ними множится в нас и нечто иное, злое, ЗЛОВЕЩЕЕ. Я пытаюсь донести Онже мысль, что Карма с процентами платит по всем счетам. И сея зависть, обман и насилие, мы, по какой-то немыслимой невезухе, пожинаем первые всходы ещё до того, как взойдет основной урожай.

Онже намерен закрыть предприятие и выбыть прочь из столицы. Устал обламываться, терять, огорчаться, разочаровываться в себе и в других, рваться к победе и падать задолго до финиша. Словно Сизиф, он катит валун своей многострадальной мечты по кручам жизненных тягот, но срывается книзу, едва замаячит перед глазами покоряемый пик. Пройдет ещё год, прежде чем Онже снова отважится сделать мне предложение подставить плечо под бремя этого груза.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница