Рассказы Ташкент, Издательство «Шарк», 2004



страница1/4
Дата26.08.2015
Размер0,96 Mb.
  1   2   3   4

Алишер Файз




TABULA RASA




Рассказы




Ташкент, Издательство «Шарк», 2004


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Эти рассказы написаны в столь необычной манере, что им трудно подыскать аналог. Да и нужно ли? Тот, кто любит изыскивать генеалогию, может найти здесь отблески Кафки, эхо Хармса или тень Борхеса; но стиль, дух и суть прозы А.Файза — по ту сторону откровенных влияний. Тем более, ему присущ скрытый психологизм, редкий в нынешней лите­ратуре. При всей, порой эксцентричности героев и простоте ситуаций, тема этих коротких и сверхкоротких исто­рий — вечная. А именно: таинство и парадоксальность жизни. Тема, трогающая любого мыслящего человека, в каком бы веке он ни жил. Ответов (как и прямых вопросов) А.Файз не предлагает, оставляя это самим читателям. Но при этом не забывает, что рассказы пишутся для чтения, а чтение должно приносить удовольствие. Особенно, если они представляют собой своего рода смысловые головоломки с элемен­тами сюрреализма, трагедии и юмора.



CВЯЗЬ
После долгих размышлений Торнтону Жу стало очевидно, что в мире все взаимосвязано. Со време­нем он начал понимать связь, например, между ли­стопадом в лондонском Холланд парке и изверже­нием вулкана на Камчатке или между настроением своей жены и уровнем воды в мировом океане. Не­давно, увидев в журнале тридцатилетней давности фотографию плачущей женщины, он непонятным для себя образом постиг, что, улыбнись она в мо­мент съемки, разрушительная сила случившегося через двадцать лет мощного тайфуна в Атлантическом океане была бы гораздо слабее. В своих изыс­каниях Торнтон дошел до того, что, глядя на кон­фигурацию посыпанного на стол сахарного песка или соли, мог предсказать погоду на следующую неделю или будущий урожай зерновых.

Жу мог лишь предполагать, какая сложная ве­реница связей лежит между, скажем, бритвенным прибором в витрине магазина, снегами Килиманджаро и его прапрадедом, который никогда не брил­ся и не был в Африке. Но, тем не менее, он вновь и вновь убеждался, что в мире нет ничего, что так или иначе не было бы связано.

Торнтон был весьма доволен своими открытия­ми. Порой по пению птиц или подачам уважаемого им теннисиста Пита Сампраса ему удавалось уз­нать, в каком магазине Лондона пиво дешевле. Со временем его стала волновать и идея о возможности воздействия на ход событий. Действительно, если два предмета каким-то образом связаны, то, оказав воздействие на один из них, можно повлиять на другой!

Однако внутренний голос Жу подсказывал, что не следует пытаться оказывать влияние на объекты, используя свою способность улавливать скрытые свя­зи между ними. Он смутно представлял, что вме­шательство в ход событий может иметь бесконечное множество неконтролируемых последствий. Ничего страшного не было, когда человек в повседневной жизни действовал естественным образом, создавая или разрушая связи между предметами и явления­ми, ведь даже самые неприглядные действия, по­рождаемые самой жизнью, органически вплетались в ткань причинно-следственных связей всего миро­здания. Обычный матрос ставит парус на дующий, а не уже утихший или еще не поднявшийся ветер. Но если ему каким-то образом удастся настроить парус лодки, плавающей в Черном море, на балтий­ский ветер, то есть выстроить искусственную связь, вся существующая система будет нарушена.

Был случай, когда Торнтон после ужина поче­му-то вместо обычного чая выпил кофе, а потом медленно стал напевать давно забытую им мелодию. И тут же понял, что его любимый племянник получит неудовлетворительную оценку на завтраш­нем экзамене по математике. Парень заканчивал школу, и от результата во многом зависел его шанс поступления в Оксфордский университет. Жу очень переживал, но все-таки сдержал себя и не попросил племянника перенести сдачу экзамена на другой день. Увы, подтвердилось: тот не смог набрать требуе­мых оценок для поступления в Оксфорд. Но Торнтон не жалел о своем поступке, был рад, что смог удержать джина в бутылке.

Сегодня должен был состояться футбольный матч между клубами «Манчестер Юнайтед» и «Арсе­нал». Будучи рьяным болельщиком «Маню», Жу смог отпроситься с работы и, купив по дороге ящик любимого пива «Боддингтон», пораньше прийти до­мой. Он поспешно открыл дверь квартиры, распо­ложенной в южной части Лондона, поставил ящик пива в прихожей и, быстро сняв рабочую одежду и обувь, бросил их в угол. Затем, как обычно, пере­оделся в спортивную форму «Манчестер Юнайтед».

Торнтон торопился – матч должен был начаться через двадцать минут. Результатов игр Жу никогда не мог предсказывать, собственно говоря, он этого и не хотел, потому что любил наслаждаться самим матчем.

Захватив две банки пива, он устремился в ком­нату, где находился телевизор. Шагая, невзначай бросил взгляд в угол прихожей, где в одной кучке валялись его брюки, носки, пиджак и туфли. Увиденное поразило: его осенило, что союзные военно-воздушные силы вот-вот нанесут удары по Йирраку. Через несколько минут начнется война! Торнтон, забыв о футболе, стоял, прикованный взглядом к беспорядочно валявшимся на полу предметам своего туалета. Что делать? Идти и как ни в чем небывало смотреть долгожданный матч или же изменить конфигурацию образовавшейся кучки и тем самым предотвратить войну? Жу не­навидел йирракского тирана – Бородатого Душе­губа, но, будучи пацифистом, он принципиально выступал против войны.

Начало футбольной игры приближалось, нельзя было медлить. Пересилив себя, Торнтон коротко разбежался и, как искусный футболист, одним ма­хом ноги перекинул брюки подальше. Да, он изме­нил своему принципу и вмешался в ход событий. Но это был особый случай, и Жу с облегчением почувствовал, что угроза войны миновала.

Довольный, Торнтон включил телевизор, удобно устроился в кресле, глотнул освежающего пива и, затаив дыхание, стал ждать. Но прямо перед нача­лом игры репортаж со стадиона был прерван сроч­ным выпуском новостей. Взволнованный телеком­ментатор сообщил, что буквально несколько минут назад союзные войска нанесли ракетный удар по Малому Варварскому архипелагу. Ведущий ново­стей недоумевал, почему войска союзников, которые так долго готовились к войне против Йиррака, вдруг атаковали группу богом забытых островков, где в основном проживали мирные пастухи?

Жу побледнел. Он тут же выбежал в прихожую с недопитой банкой пива, и в отчаянии уставился на свои брюки, которые вяло распластались на полу между телефонным аппаратом и ящиком пива. Торнтон ясно видел, как ракетные снаряды союзников бесцеремонно падали на Малый Варварский архи­пелаг и взрывались на зеленых пастбищах. Однако что-то насторожило Жу, и он более внимательно взглянул на одну из брючин, неуклюже согнувшу­юся в колене. О, боже, одна из ракет, изменив траекторию, летела на Америку!

Надо было немедленно действовать, предотвра­тить катастрофу. Но тут же Жу осенило, что любое его воздействие на ракету может вызвать новые страшные последствия. Как же быть? Нет, нужно спасти невинных людей! Торнтон бросил банку пива в брючину и, сразу успокоившись, побежал к теле­визору. Он знал, что ракета теперь не упадет на Америку, и был рад этому. Но что станет с этой ракетой, куда она повернет – об этом ему не хотелось думать. Жу понимал, что чем больше он будет вмешиваться в события, тем более непредсказуемы­ми они могут стать.

Взрыв был таким внезапным, что Торнтон не успел оценить красивую футбольную комбинацию, которая должна была завершиться восхитительным голом.
ЗАПАХ
В один из хрустальных январских дней Бабаджан Зюх неожиданным образом ощутил запах опи­лок в своем кабинете, гнездившемся в престижном офисном здании в центре Лондона. Вначале он не обратил внимания на это, однако с каждым днем непривычный запах усиливался и постепенно становился невыносимым. Через несколько недель Зюха стали преследовать запахи дерева, смолы, ржавев­шего в снегу металла и неведомого клея. Дальше – больше: его нос начал улавливать запахи удален­ных чужих туфель, тайно вторично одетых руба­шек, свежих, а там и несвежих пятен на ковре, всяких нечистот на примыкающей улице. Беседуя с дамой, Бабаджан невольно отмечал, когда она при­няла душ и каким мылом пользовалась. Не говоря о духах, помаде и других вещах, о которых не принято говорить.

Сверхчувствительность – вид наказания. Уже к началу весны жизнь все более стала походить на нескончаемое страдание. Бабаджан был вынужден, прикрывая нос платком, обходить издалека обще­ственные туалеты, питейные заведения, парфюмер­ные и продуктовые магазины, а если мусорный ящик за три квартала от дома оставался открытым, умо­лял жену пойти и закрыть его.

Врачи оказались бессильны. Зюх оставил ра­боту, хотя ему было лишь сорок шесть, и закупо­рился в одной из комнат. Но и здесь, несмотря на двойное стекло, войлок, вату в ноздрях, Бабаджан улавливал всевозможные запахи, вихрящиеся на улице: ползущего в грязи червя, пролитой на асфальт краски, шерсти бродячей собаки, гниюще­го между зубами у случайного прохожего кусочка мяса, испарений бегающих в радиусе пяти миль людей, не говоря о выхлопных газах и неисчисли­мых домашних раздражителях. Вместе с ветром до Зюха докатывались тяжелые запахи из других городов и даже стран. Все труднее переносил он лесные пожары в Австралии, падеж крыс в Вос­точной Гвинее, зловоние болот Амазонки. В конце концов жена добыла для него военный противогаз, и Бабаджан, мгновенно полюбив новинку, уже не снимал его.

Жена приглашала просветленных целителей и диковатых знахарей. Одни советовали натуральное зелье или покой, другие рекомендовали средства против нечистой силы. Но запахи, запахи, вонь и 1 смрад со всех сторон продолжали душить Бабаджана. Лишь старая медсестра, пришедшая как-то сделать укол, дала совет, показавшийся любопытным. «Господин Зюх, попытайтесь сосредоточиться на приятных для себя запахах и поставить мысленный заслон для неприятных», – сказала она с прису­щей простолюдинам мудростью.

Не выходя из дома, не работая, все реже видя людей, Бабаджан, помимо удушья, испытывал и безмерную скуку. Днем жена и дети оставляли его одного, а вечером припадали к телеэкрану, и почти забывали о Зюхе. Одинокий Бабаджан начал про­бовать четко различать приятные и неприятные за­пахи, думать о первых и блокировать все другое.

К концу весны Бабаджан явственно ощущал в носу некий фильтр, который пропускал угодные, но задерживал неугодные запахи. Что-то вроде цензу­ры. В стремлении разобраться в запахах и понять, какие из них ему близки, а какие враждебны, Зюх вспоминал прожитую жизнь, извлекал из глубин подсознания, казалось, забытые запахи детства. Как-то разрыдался от пронзившего душу ощущения за­паха своей давно умершей матери. Этот запах вос­становил в памяти Бабаджана те мгновения дет­ства, когда он, испуганный или в порыве перво­зданного счастья, прижимался к маме, а она, не­жно обняв его, мягко гладила по голове. Зюх лишь теперь понял, что это были счастливейшие моменты его жизни. Он смог восстановить яркий, живой об­раз рано ушедшей из жизни матери, беспредельно любившей его. Ах, как бы он хотел вновь обнять ее, глубоко вдохнуть родной запах, сказать добрые сло­ва, поблагодарить за все...

Бабаджан наткнулся в памяти на дурманящие запахи гор, где он в детстве бывал с отцом. Вспом­нил запах нагретого солнцем футбольного мяча, подаренного дедушкой. Запах своей первой резиновой игрушки, принесенной бабушкой. И даже аромат­ное облако носового платка своей первой любви – Маллики, который он тайно хранил у себя. По­взрослев, Зюх перестал ездить в горы. Лет двад­цать не играл в футбол. Ни разу не покупал своим детям резиновых игрушек. Слово же «Маллика» давно превратилось в абстрактное понятие без лица и запаха.

Июнь прошел в экспериментах с мысленным фильтром. Бабаджан настолько продвинулся в бло­кировке неприятных запахов, что однажды даже снял противогаз.

Сегодня была суббота, жена беспрерывно разго­варивала с подругами по телефону, а после обеда собиралась в шопинг. Дети, как всегда, играли в «Плои стэйшн». Стояла отменная погода, и Зюх решил совершить заветную прогулку по Ридженс парку. Глаза радовались всему, что видели, в ушах славно звучало пение замысловатых птиц. Бабаджан присел на скамейку и сосредоточился на благо­уханиях окружавшей его природы. После недавнего дождя веяло бодрящей свежестью. Травы, приняв небесный душ, наслаждались растительной жизнью и источали тонкий аромат. Зюх оперся на спинку деревянной скамейки и закрыл глаза.

Вот у прохожего шагах в двухстах дырка на среднем пальце носка, но обонятельная цензура Бабаджана не дремлет и не пропускает все под­ряд. Недалеко ковыляет старец, вероятно, про­фессор или библиотекарь, ибо пахнет от него книжной пылью. Зюх вспомнил - библиотека Кембриджского университета, он заходил туда од­нажды. А там, за озером, лежит на траве с кон­феткой во рту стюардесса авиакомпании «Дельта». Рядом с ней, несомненно, молодой человек, с га­ванской сигарой. От него исходил и запах нового автомобиля, но Зюх не знал, какой марки, пото­му что в жизни не садился в подобные должно быть дорогие машины.

Из кафе в центре парка вынесли ведро и освобо­дили его содержимое в мусорный ящик. Фильтр работал бесперебойно, и Зюх был доволен: его не беспокоили ни мусор, ни запахи размещенного в этом же парке зоопарка. Бабаджан, несомненно, сможет вернуться в офис, вновь начать работать.

Вдруг лицо Бабаджана начало искажаться, его вновь стали душить острые запахи, потоком хлы­нувшие из неизвестности.

Стемнело. Сторож подошел к человеку на ска­мейке. Лицо и губы у застывшего выглядели почер­невшими, глаза были вытаращены, рот искривлен. В ноздрях безжизненного Зюха были запечатлены ужасы будущего.
ВОСКРЕСНЫЙ ЗАВТРАК
Воскресное утро. Сомерсет Лу, проведший ночь в своем загородном домике в Кенте, медленно встал с постели, неторопливо приготовил кофе «Сумат­ра» и сел возле телевизора. По каналу «Би-би-си 1» шла еженедельная аналитическая программа «Завт­рак с Фростом». Лу нравилась эта передача, и он старался не пропускать ее.

Сэр Дэвид Фрост и двое приглашенных журна­листов обсуждали содержание воскресных газет. С наслаждением глотнув благовонной «Суматры», Лу бросил взгляд на электронные часы, сумеречно мер­цающие на лбу видеомагнитофона. 10.13.

Допив кофе, Сомерсет подумал, что сегодняш­ний обзор печати слегка затянут. Обычно он длил­ся две чашки «Суматры». Изумленный Сомерсет вновь взглянул на часы. На электронном табло все еще было 10.13.

Наверное, испортились, подумал Лу. Других ча­сов в домишке не имелось. И не случайно. Сомерсет, приезжающий сюда отрешиться от лондонской жизни, полной суеты, умышленно исключил из это­го скита и телефон, и радио, и Интернет - эти пуповины современного мира. Телевизор же нео­братимо настроен на единственный канал. Не такое уж и отклонение в наш сумасшедший век, считал Лу. А если и отклонение, то в сторону нормы. Сомерсет несколько расстроился, но решил все же досмотреть «Завтрак». К его растущему удивлению журналисты никак не прекращали обсуждение воскресных газет. Лу терялся в догадках. Отправиться к соседям и поинтересоваться, который час? Но, во-первых, до ближайшего дома мили полторы, во-вторых, он никого вокруг не знает, в-третьих, Сомерсету не хотелось нарушать их уединение. Тем паче, никто из них за последние двенадцать лет ни разу не вторгся и в его покой.

Тем временем передача продолжалась. Сэр Дэвид и его гости неторопливо перебирали все интересные, интереснейшие и не лишенные интереса публикации британской прессы, а часы неизменно показывали 10.13.

В голову Лу пришла нелепая идея, что время остановилось. От этого веяло дешевой фантасти­кой. Но если действительно произошла остановка времени, то что это может значить? Неужели дру­гие не заметили? Или оно остановилось только для него? Сомерсет решил одеться и нанести все-таки визит соседям. Или хотя бы пройтись до ближай­шей станции электрички.

Обычно, как занятой бизнесмен, он одевался ав­томатически и быстро. Теперь же Лу утомительно долго возился с брюками. Кажется, минуло с пол­часа, а может, больше. Не выдержав, бросил брю­ки на пол. Решил выйти из дома в чем был.

Сомерсет двинулся к дверям. Все шел и шел, возможно, несколько часов. Но двери были все так же далеки. Поняв бесперспективность этого заня­тия, Лу вновь опустился в кресло и смиренно про­должил внимать сэру Дэвиду и его гостям. Лу казалось, что он сидит так целый день. Вок­руг было по-прежнему светло, сверкало летнее утро.

Как быть? Так можно и конец времен встретить в кресле, глядя на Дэвида Фроста и слушая анализ газетных публикаций. С другой стороны, подумал Лу, куда спешить? Дела в любом случае текли не­важно, его ждало банкротство. Жена после много­летнего безмятежного сосуществования с ним без объяснений, в одночасье ушла к другому. Дети жили так называемой собственной жизнью. Друзей Сомерсет давно растерял, обывательских увлечений у него не было. Завтра ему предстоит идти на ненавистную работу. Вновь предпринимать отчаянные усилия для выживания. А здесь комментаторы так интересно рассуждали…

Кажется, шел третий или четвертый день с момента, как Лу включил телевизор в своем загородном доме. Но он точно не знал, да и как мог знать, если часы неизменно показывали 10.13, а журналисты продолжали увлеченно говорить о каких-то статьях в каких-то газетах. Тени от деревьев словно замерли.

Хотя, быть может, Сомерсет немного преувеличивает? Может быть, он всего лишь обостренно или даже болезненно воспринимает некое мгновение?

Лу медленно поднял кофейник и прицельно швырнул его в панель видеомагнитофона. Удар пришелся точно по электронным часам. Они слегка замигали, затем медленно погасли. Через секунду вновь зажглись, показывая в этот раз 10.14.

Лу облегченно вздохнул и откинулся в кресле. Вдвойне обрадовался, увидев, как Фрост прощается с безликими гостями и передает слово девушке, ведущей прогноз погоды. Наконец, все вернулось на круги своя. Но радость Сомерсета приглушилась, когда он вспомнил о неотложных делах в городе. Боже, как он ненавидит слово «неотложность». Лу решил немедленно вернуться в Лондон, выпив теперь чашку чая.

Включив электрический чайник, начал спешно одеваться. Пуговицы рубашки никак не застегивались. Лу, наверное, потратил минут десять или двадцать, а может час в попытке застегнуть хотя бы одну из них. В конце концов он оставил эту затею. Выругавшись, решил заварить чай. Но, к его огромному удивлению, вода в электрическом чайнике все еще не вскипела. Сомерсет кинулся в гостиную и остановился перед телевизором. Девушка продолжала увлеченно излагать прогноз погоды, а электронные часы показывали все те же 10.14. Сомерсет ударил вазой по часам. Цифры, после некоторого колебания, сменились на 10.13. На экране возник Дэвид Фрост с двумя гостями. На журнальном сто­лике знаменитого телеведущего лежали воскресные газеты.


ПЕРЕСЧЕТ
Маргарита Зя любила считать деньги. Ее это успокаивало и возбуждало одновременно. Особое наслаждение приносили толстые пачки. В принци­пе, не имело значения, какие это были купюры – отечественные или иностранные, крупного или не­большого достоинства. Хотя нередко вспоминался ей случай, как довелось трижды пересчитать пачку стодолларовых банкнот, принадлежащих сводному брату. Ох, какое это было жгучее наслаждение! Оно длилось минут десять, кажется. Маргарита, позабыв обо всем на свете, унеслась в далекие не­беса.

Она и не помышляла стать кассиром где-нибудь в банке или другом учреждении. Работала учитель­ницей и открыто не жаловалась на судьбу. Но считать и пересчитывать свои или чужие деньги была готова всегда и везде. Порой Зя считала деньги во сне, но, на удивление, это не всегда было таким уж приятным занятием. Однажды они прилипли к ру­кам, и Маргарита никак не могла от них избавить­ся. Все крутилась, прыгала и встряхивала руки, пыталась их срывать, но банкноты не сходили и даже постепенно сращивались с кожей. Был и дру­гой кошмарный сон: огромная масса бумажных де­нег встала к ней в очередь, чтобы Зя их пересчита­ла. Деньги уговаривали, увещевали, умоляли ее. «Посчитайте нас, ну, пожалуйста!» – кричали они в отчаянии. Маргарита долго сопротивлялась, хотя хорошо знала, что не сумеет устоять. Наконец, начала считать. Сначала ей это было приятно, но деньги шли и шли, и поток их не иссякал. «Меня, меня считайте», – лезли самые нахальные из них без очереди. Маргарите пришлось бежать и где-то прятаться от купюр, но они догоняли и окружали ее, лезли со всех сторон, заставляли считать, счи­тать и пересчитывать.

Сегодня выдался день как день, в Лондоне сто­яла обычная майская погода. Воздух был свеж, дождь нет-нет да напоминал о себе, но неназойлио.

Школа, где работала Зя, была расположена не­далеко от ее дома, и Маргарита, как обычно, по­шла на работу пешком. Путь проходил через небольшой парк, где зеленело несколько скамеек. Про­ходя мимо одной из них, Маргарита вдруг заметила валяющуюся на земле, завернутую в целлофан пач­ку... денег. Сначала не поверила своим глазам – откуда в парке, в самом центре Лондона быть такому количеству наличных? Но, подойдя ближе и подняв пачку, убедилась, что деньги настоящие, а именно новехонькие стодолларовые банкноты. Толстая пачка сотен!

Было восемь тридцать утра, до урока полчаса, но до начала регистрации детей – десять минут. Позвать полицию, кликнуть прохожих? Может быть, отнести деньги в ближайший, ближайший... Так и не решила, ближайший что. Или домой? Или в 1 школу? А потом спокойно дать объявление в газету? Или же вообще бросить их здесь и уйти? Рядом никого не наблюдалось, редкие прохожие мелькали вдали, и мысль Маргариты закрутилась с неслыханной ранее быстротой.

Она стояла как вкопанная, упоров взор в загадочную пачку. Прошло, кажется, минут пять или семь, а может и больше. Два-три человека, прошедшие мимо, не обратили на нее внимания. Сколько же там денег? Вот бы посчитать. Но как? Вон скамейка. Посчитать не означает присвоить. Хрусткие стодолларовые, она никогда еще не притрагивалась к новорожденным «баксам». Какое же это должно быть экстатическое ощущение! По­считает и все, оставит их, где лежали, или же отне­сет в полицейский участок. Школа? Ничего, за все время работы в ней она ни разу не опоздала, и одно небольшое нарушение можно будет как-то объяснить. В этом году Зя была признана лучшим учите­лем математики в графстве Миддлесекс и руковод­ство школы дорожило ею.

Маргарита села на скамейку, вынула пачку де­нег из целлофана и, оглянувшись, принялась счи­тать. Это было просто неправдоподобным заняти­ем, это было увлекательно, потрясающе, слаще швей­царского шоколада или даже Вивальди. Шелест де­нег заполнил душу Зя, как Allegro любимого ком­позитора. Оказалось 276 стодолларовых банкнот, то есть 27600 американских долларов! Почти что ее годичная заработная плата.

Но почему 276? Может быть, она ошиблась? Нужно пересчитать, ведь это чужие деньги и ошиб­ка недопустима. Ученики немножечко подождут. Ка­кие они тоненькие, даже нежные, эти новые день­жата. А благовоние, благовоние-то какое! Смесь све­жих фруктов, морского воздуха и французских ду­хов.

Когда Маргарита дошла до 58, на площадке появилась молодая мать с ребенком. Мамаша с любопытством покосилась на женщину с пачкой денег в руках. Зя решила не отвлекаться и дос­читать до конца, хотя удовольствие отчасти было порушено.

Между тем еще один человек, на этот раз пожи­лой мужчина, обратил свой скошенный взгляд на Зя, и даже остановился неподалеку. Маргарита, хотя и не сбилась со счета, стала несколько нервничать. 73, 74... но какое же все-таки это дивное ощуще­ние, давненько она не испытывала ничего подобно­го. Будто куда-то исчезли все невзгоды, умчался гремящим трамваем недавний развод, уплыло оди­ночество, растаяли финансовые трудности... 113, 114… кажется, еще кто-то появился тут, нет, двое или трое, но отвлекаться нельзя, иначе придется заново пересчитывать… 155, 156… что ж они все уставились на нее… 188, 189…

Люди, собравшиеся на площадке, недоуменно переглядывались.

«Может быть, иностранка, хотя не похожа», - подумал один из зевак.

«Надо бы в полицию сообщить, уж очень подозрительно иметь такую толстую пачку наличных денег», - мелькнуло у второго прохожего.

«Доллары, девственные! Мне бы столько, я бы их немедленно потратила», - размечталась еще одна свидетельница.

Вдруг мяч, пущенный игравшим неподалеку ребенком, ударился в плечо Маргариты. Это уж было слишком. Что за люди, совсем не следят за своими детьми в общественном месте! Так же можно сбиться со счета… 223, 224… Зя все же смогла сохранить ритмику счета, ровное дыхание и продолжила заветное дело.

На этот раз была собака. Ей, по-видимому, понравился запах свежих стодолларовых бумажек, и она стала настойчиво пробираться к деньгам своей длинной мордой. Маргарита любила животных, она даже была активистской общества защиты прав собак. Но поведение этого пса было совсем безобразным, просто диким. Где же хозяин, куда он смотрит? У нас, ведь, права имеют не только собаки. Уйди… 258, 259… ну, уйди отсюда, пожалуйста… 265, 266…

Оставалось совсем немного, вот сейчас наступит кульминация, Маргарита закончит счет и, закрыв глаза на несколько мгновений, продлит удовольствие. Надо будет запомнить ощущение, это на всю жизнь.

- Прошу прощения, вам не кажется, что все это выглядит странным? – обратился к Зя старик в шляпе. Все вокруг оживились, ожидая реакции таинственной счетоводки.

Маргарите было не до старика, она совсем близ­ка к окончанию такого захватывающего занятия! 276, 277... Но как же так? Прошлый раз 276, а сейчас вышло на одну купюру больше? Не может быть! Вот люди, хамы, все перепутали. Занялись бы своими делами! Маргарита, хотя и получила громадное наслаждение, все же была сильно рас­строена.

Что же делать? Оставить здесь деньги и уйти, или все же отнести их в полицейский участок? Но нет! Как же она может это сделать, когда обнару­жилась разница между двумя пересчетами? Хотя и так хочется еще раз пересчитать эти дивные бумаж­ки…

Маргарита дошла до 233, когда по зову одного из зевак подошел полицейский. При счете 247 по­явился и директор школы, где она работала. Предатели! Узнали и донесли, значит. Всего вокруг нее собралось человек 15.

278! Ну что же это такое, опять не так? Марга­рита была чрезвычайно расстроена новым несовпа­дением. Такого у нее в жизни не бывало. Но черт с ними, этими людьми, черт со школой! Доллары, такие свежие, тонкие, чувствительные, уязвимые, умоляли пересчитать их заново. И Зя хотелось то же самое. Разве можно отказать? 1, 2,... Уйдите, не трогайте меня... 28, 29... Полиция! Люди! Ос­тавьте меня в покое... 65, 66... Ну что вы хотите от меня? Это мои деньги, нет, это не ваши деньги... 133, 134... Я не больная, мне не нужны врачи, не связывайте меня, я сейчас пойду в школу и буду учить детей, я лучший преподаватель математики в округе... 168, 169... Я требую адвоката, защиты своей чести, достоинства, свободы, прав... Руки прочь от меня... 201... Не отдам, нет!.. 246, 247... Отпустите меня, не душите, мне трудно дышать… 262… Я умираю, о боже, теряю сознание… прощайте... 278, 279... О, нет, опять не то, вновь несовпадение... Надо пересчитать, немедленно... 1, 2... ох, как это замечательно…

Днем в парке было безлюдно. Люди давно разошлись по своим делам. Но собака, беспокойно мотающаяся вокруг, что-то вынюхивала и, найдя две стодолларовые купюры, начала что-то вспоминать и… считать… 1, 2… нет, 2, 1… нет…
ПРЕПАРАТ
Внутри у Леонарда Тю тяжелым грузом скопилось прочитанное им за всю жизнь. "Несварение литературы" – поставил диагноз врач. Что ж делать? Врач посоветовал серьезно отнестись к выявленному нарушению, отметив, что если болезнь не вылечить вовремя, она может обостриться и привести к весьма тяжелым последствиям. Но, судя по лабораторным анализам, она была уже на довольно опасной стадии. Предупредив, что процесс лечения будет нелегким, доктор настоятельно рекомендовал, во-первых, на время перестать потреблять литературные произведения, во-вторых, сменить обстановку, а лучше всего поехать куда-нибудь отдохнуть, и, в-третьих, после хотя бы месячного перерыва начать принимать в небольших дозах, желательно в натуральном виде, тщательно отобранные сочинения лишь избранных авторов. Полное воздержание от литературы, терпение и отдых – вот что требовалось для восстановления здоровья Тю.

Жена настояла, чтобы Леонард послушался совета врача, тем более, что он несколько лет подряд не отдыхал летом. После долгих раздумий Тю решил поехать на морское побережье, в любимый им бельгийский курортный городок Кнокке. Это было замечательное местечко на берегу Северного моря, тихое, ухоженное, со множеством картинных галерей и дорогих магазинов. Леонард снял одноместный номер в небольшой гостинице прямо на побережье, попросил хозяев убрать из комнаты телевизор и радио и всецело окунулся в безделье. Вначале он чувствовал дискомфорт от такого непривычного образа жизни, ему очень не хватало художественной литературы, все время хотелось что-то делать, смотреть, говорить, слушать или хотя бы читать газеты. Но постепенно Тю начал находить прелести при виде моря, порой трогательно голубого, а иногда сердито серого.

Леонард изредка заходил в картинные галереи, в основном гулял по берегу моря, сидел на песча­ном пляже или купался, если была хорошая погода. Чтобы отвлечься от привычных забот, они с женой договорились созваниваться лишь раз в не­делю.

Однажды, после двух недель пребывания в Кнокке, Тю случайно забрел в небольшую книжную лав­ку. Когда он понял, где оказался, его первым побуждением было выйти на улицу и уйти прочь, однако, увидев, что все книги на малопонятных для него французском и фламандском языках, решил не торопиться. На обычных полках в алфавитном порядке располагались разнообразные книги. Лео­нард давно не бывал в подобных местах, и ему стало любопытно. Он подошел к полкам и с инте­ресом принялся разглядывать. Вдруг его сильно потянуло полистать какой-нибудь томик. Невольно взял в руки красиво изданный фолиант и с нескры­ваемым удовольствием начал гладить его обложку. Убедившись, что никто на него не смотрит, Тю приблизил книгу к носу, раскрыл ее и несколько раз глубоко вдохнул особый аромат смеси запахов хорошей бумаги и качественной типографской крас­ки.

- Желаете что-нибудь приобрести? - обратил­ся к нему пожилой продавец на фламандском язы­ке.

- Нет-нет, благодарю, - с трудом ответил Тю по-французски. Он стремительно положил книгу об­ратно и поторопился выйти на улицу. Тут же к нему подошли два подозрительных типа и тайком предложили разноцветные литературные пилюли. Леонард отрицательно покачал головой и быстро двинулся в сторону своей гостиницы.

По дороге постарался выкинуть из головы и книж­ную лавку, и подходивших к нему лиц, по-видимо­му, контрабандистов. Однако перед глазами Тю сто­яли разноликие тома с загадочными названиями, ладонь его все еще ощущала приятную шерохова­тую обложку книги, в ноздрях он продолжал чув­ствовать будоражащее благовоние книжных листов. Но больше всего он был взволнован от вида чертов­ски притягательных пилюль.

Придя в номер, Тю закрыл шторы на окнах, бросился в постель и попытался разобраться в сво­их чувствах. Художественную литературу он начал читать с раннего детства и со временем стал заяд­лым читателем. Будучи преподавателем физики в университете, отцом двоих детей, а также дополни­тельно подрабатывая репетиторством, Леонард по­стоянно ощущал дефицит времени, но он делал все возможное, чтобы читать каждый день. Часто вы­нужден был читать лишь ночью, когда жена и дети спали, но из-за этого днем он ходил сонливым и чувствовал утомление.

Читательские привычки Тю кардинально изме­нились, когда на рынке появились литературные таблетки, капсулы, микстуры и прочие препараты. С тех пор Леонард стал буквальным образом гло­тать художественные произведения днем и ночью, в том числе находясь на работе.

Врачи предупреждали о возможных негативных последствиях злоупотребления медикаментозными средствами «чтения». На всех упаковках литпрепаратов приводились слова главного врача страны о том, что потребление более одной литературной таб­летки в 0,5 гр. или одной стандартной капсулы, или ложки микстуры в день, что соответствовало чтению одного толстого тома, вредит здоровью.

Однако больших поклонников литературы это не останавливало. Нередко Тю принимал несколько доз препаратов в день, хотя его организм с трудом усваивал их. Он отдавал предпочтение серьезным про­изведениям, а таковые, как он убедился, лучше было глотать в жидком виде – так они легче вса­сывались в организм. Рассказы обычно продавались в небольших таблетках до 0,1 гр., и их без боязни можно было заглатывать по 2-3 штуки в день. А поэтические произведения организм Леонарда поче­му-то обожал воспринимать в виде капсул.

Литературные медикаментозные средства имели разные цвета в зависимости от их содержания. Так, согласно государственному стандарту, препараты-произведения, содержащие эротические элементы, должны были иметь лиловую окраску, а насыщенность цвета зависела от степени эротичности текста.

Тю особо увлекло экспериментирование со сме­шиванием различных стилей, жанров, сюжетов, ав­торов, языков, идей и характеров путем одновременного потребления разных препаратов. Так, нео­бычайно эффективно оказалась запивать таблетки «Долиты» бурой жидкостью «Войны и мира» или темно-синий коктейль «Гамлета» светло-розовой мик­стурой «Винни Пуха». Леонард приходил в вос­торг, когда в его желудке перемешивались препара­ты юмористических и трагических сочинений или же пуританских и эротических романов. Но на по­добные эксперименты его организм все чаще давал отрицательную реакцию: кожа краснела или бледнела, на ней появлялась сыпь, порой тошнило или рвало. Чем дольше продолжались опыты, тем боль­ше опухало его лицо, и сильнее болела голова. Однажды, когда Тю запил четыре капсулы Кафки полной кружкой Достоевского, его срочно госпита­лизировали, и он провел несколько дней в реанима­ционном отделении больницы.

Иногда Леонард принимал участие в литератур­ных вечеринках, где любители художественного сло­ва совместно выпивали или нюхали какие-нибудь препараты, а затем обсуждали воспринятое. Один раз кто-то добавил в общую микстуру сильную дозу религиозно-литературных препаратов, в результате чего Тю целый месяц ходил в мистическом состоянии духа. Как-то он попал на тайное собрание членов религиозной секты, которые кололись общим литературно-мистическим шприцом и впадали в транс. Но Леонард сбежал оттуда, поскольку не был сторонником внутривенных вливаний одурманивающих литсредств и не хотел перейти черту дозволенного законом. Лишь иногда Тю принимал слабительные художественные таблетки, привозимые друзьями из Гонконга, или делал себе литературные клизмы, но исключительно для того, чтобы очистить организм от остатков слишком сильнодействующих произведений.

Со временем Леонард полностью перешел на медикаментозные средства и уже не брал в руки книги. Его организм постоянно требовал новых и более крепких литвливаний, а семейная жизнь разладилась. Жена устраивала скандалы, упрекала его в невнимании к себе и детям, грозилась разводом, но Тю все больше погружался в литературные растворы, теряя связь с реальным миром. Жена пыталась прятать от него литпрепараты, подсовывала вместо них красиво изданные книги, но Леонард находил все более изощренные способы, например, добав­лял литрастворы в крем для бритья или смачивал им носовой платок.

Лабораторные эксперименты Леонарда преимущественно превращались в медикаментозно-литературные изыскания, а на лекциях он все чаще путал физические формулы со стихотворными строками. Съев несколько таблеток, он мог наизусть пересказать студентам целые пьесы и романы, но при этом путал имена близких людей. Университетское руководство многократно предупреждало его и угрожало увольнением.

Чтобы избежать нежелательной реакции организ­ма, в последнее время Тю стал принимать вместе с препаратами так называемые литературные уплотнители – пилюли, которые позволяли спрессовать принятое внутрь сочинение и испытать легкое ощущение чтения. Тот, кто их использовал, не воспри­нимал детали произведения, но зато у него быстро возникало чувство его прочтения. Изобретатели уп­лотнителя исходили из того, что люди, прочитав литературное произведение, уже через некоторое вре­мя забывали подробности и в основном сохраняли общие впечатления. Уплотнители пользовались осо­бым спросом у весьма занятых потребителей, а так­же тех, кто хотел щегольнуть своей осведомленнос­тью о литературных новинках.

Леонард все это вспоминал, лежа в постели в гостиничном номере. Почувствовав боль в позво­ночнике и сухость во рту, он понял, что произошел очередной срыв. Вдруг ужасно захотелось с хрустом скушать свежее яблочко с начинкой Андрея Платонова или же капнуть в нос немножко Вергилия. Возбужденный Тю не совладел с собой и вы­летел из номера в поисках литературных препара­тов.

Первым делом он зашел в кафе на первом этаже гостиницы.

- Будьте добры, мне чашку эспрессо с добав­кой, пожалуй, ложечки «Улисса», - обратился он к хорошенькой официантке на ломанном француз­ском.

- Мсье, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, - вежливо ответила она.

- Джеймса Джойса, понимаете? Литературный препарат! - чуть ли не крикнул Тю.

- Я очень сожалею, мсье, но в нашем кафе бывают лишь таблетки популярных любовных и де­тективных романов, и то все на французском или фламандском. Ах да, могу еще предложить настой­ку Стивена Кинга, - официантка была сама лю­безность. Увидев мрачную физиономию Тю, она не­решительно продолжила:

- Если мсье желает, к препаратам французских произведений можно добавить и таблетки-перевод­чики.

Леонард уже пробовал подобные таблетки, которые разом могли перевести проглоченное произведение с одного языка на другой, однако, как он неоднократно убеждался, качество таких переводов оставляло желать лучшего. Но выбора не было, и Тю спросил:

- Хорошо, а есть ли у вас напитки каких-нибудь французских шедевров? Скажем, вино Аполлинера? Или шампанское Бодлера? Можно коньячку Камю, ликера Сартра или духи Саган.

Официантка виновато улыбнулась и покачала головой.

- Микстуры интересующей вас литературы можно найти, пожалуй, лишь в дорогих ресторанах, - сказала она.

Вокруг было много французских ресторанов, а с изысканной французской едой у Тю особенно хорошо шел Марсель Пруст. Где-то недалеко ему попадался и ливанский ресторан, обычно в них можно было покурить порошки восточной поэзии. Вот бы сейчас пропустить с кальяном Руми или Хайяма! Но тут Леонард вспомнил, что обеденное время закончилось и все рестораны закрыты до вечера.

Рассерженный Тю вышел на улицу и стал беспо­рядочно осматривать витрины магазинов. Внезапно он заметил в одной из них склянку еще не питого им произведения Германа Гессе, а чуть сзади – фляжку Верлена! Как назло, магазин был закрыт. Но Леонард уже не владел собой. Одним ударом кулака разбил витрину, достал желанные снадобья, залпом проглотил их и, застонав от жгучего на­слаждения, двинулся в сторону моря, в глубине разума надеясь, что морская вода успокаивающе подействует на него. При этом Тю не заметил ни воя охранной сигнализации магазина, ни шокиро­ванных прохожих, ни крови на порезанном запяс­тье.

На пляже почему-то было безлюдно. Шагая по песку, он наслаждался перевариваемой желудком смесью классиков, однако через несколько минут организм начал требовать новых литературных вливаний. Опять пуститься на поиски литпрепаратов? - промелькнуло в голове. Сознание Леонарда начало мутиться. О, нет, не за этим он находится в Кнокке, надо держаться, сейчас он окунется в море и все образуется, подумал он. Почувствовав бли­зость воды, Тю машинально сбросил верхнюю одеж­ду.

Вдруг он увидел человека, одиноко сидящего на песке и погруженного в чтение толстой книги. Не­ожиданным для себя образом Тю повернулся к незнакомцу и пошел в его сторону. Сев неподалеку, Леонард как бы невзначай обронил:

- Какая сегодня замечательная погода!

- Да, - кратко прореагировал незнакомец, чуть приподняв голову. Затем он вновь уткнулся в свою книгу.

- Странно, что никто не купается в такой сол­нечный день. И вообще, почему-то на пляже пус­то, - продолжил Тю, пытаясь определить, что же читает собеседник.

На лице незнакомца появилось удивление. За­крыв книгу, он испытующе посмотрел на Тю.

- А что, вы не знаете, что случилось с морем?

Тю пропустил мимо ушей этот вопрос, посколь­ку, наконец, смог разглядеть название книги, кото­рую читал незнакомец. Это был томик Борхеса, одного из любимейших его авторов.

- О, вы читаете Борхеса!

- Да.


- А я потреблял его вещи в основном в раство­римом виде. Кстати, как вы относитесь к литера­турным препаратам? Принимаете? - Леонард был рад, что смог повернуть разговор в нужное ему русло.

- А зачем? - незнакомец в упор посмотрел на Тю.

Леонард понял, что с этим человеком бесполез­но разговаривать на интересующую его тему, а вступать в какие-либо дискуссии не хотелось. Тю повернулся к нему спиной и устремился в воду.

Будучи не в себе, по дороге он не заметил над­писи на специальном щите, категорически запрещающей купаться в море. Если бы Тю был внимательнее, он бы увидел подобные запретительные щиты повсюду. Леонард, который вот уже две недели не смотрел телевизор, не слушал радио, не читал газеты и не разговаривал с людьми, не знал, что вчера в Северном море недалеко от Кнокке потерпел крушение большой танкер с жидкими литературными препаратами. Он принадлежал крупнейшему в мире американскому издательству «Растворимая литература», которое производило таблетки, капсулы, обрызгиватели, носовые и глазные капли, ароматизаторы, мази, кремы, шампуни, мыло, пасты, шоколад, печенье, котлеты, замороженные фруктовые смеси, чайные напитки, кофейные порошки, губные помады, духи, табачные и спиртные изделия, безалкогольные напитки и микстуры разнообразнейшей литературы. В результате в море попали тысячи тонн литпрепаратов. Смешалось все: классики и современники, драматургия и проза, поэзия и киносценарии, вестерны и любовные романы, детективы и биографии, детские книги и специализированная литература, сочинения атеистов и религиозных деятелей, шедевры и второразрядные произведения. Концентрация содержимого цистерн была столь высокой, что морская вода стала похожа на щелочной раствор.

Тю бросился в воду, вернее, в этот раствор, имевший местами желто-красный или фиолетово-зе­леный оттенок. Цветовая гамма поверхности моря постоянно менялась – продолжалась химическая реакция. Губы Леонарда сразу почувствовали знакомый аромат. Неужели литпрепарат, да еще с уп­лотнителем?! Вскоре у Тю не осталось сомнений: все его тело интенсивно начало всасывать жидкую смесь сочинений бесчисленного множества авторов. Вот он чуть двинул губами, и сразу ощутил богинь древнегреческих мифов, шмыгнул носом, и тут же почувствовал волнующее тепло мадам Бовари, а в брызгах, мягко ударявших в лицо, звенела песнь о Нибелунгах. Пятками Тю дотронулся до эпической глубины Махабхараты, а в парах над морем узрел сказочные сцены из «Тысячи и одной ночи». Но тут кто-то бросил в него несколько дохлых рыб. Лео­нард оглянулся и заметил уплывающих прочь Тома Сойера и Гекльберри Финна. Тю со всей силы поплыл за проказниками, однако, к своему удивле­нию обнаружил, что все время кружится на одном месте. Он понял, что это была «Уловка-22». Леонард нырнул под воду, и там перед ним возникли сцены дантовского ада. Через несколько мгновений где-то рядом то ли ликующе, то ли печально запел Фауст. Когда Тю всплыл на поверхность, волна принесла чувство отчаяния какого-то дяди Тома, укрывающегося в своей хижине от преследования некоего комиссара Мегрэ. Потом в покрасневших глазах Леонарда Гарри Поттер слился с Дон Кихо­том, и в результате превратившись в большого жука, похожего то ли на доктора Живаго, то ли на Ро­бинзона Крузо, начал ловить кентавра по имени Моби Дик, сожравшего до этого вместе с тремя мушкетерами старуху Гаврош. Но новая волна, ударившая в лицо Тю, смыла все эти переживания и несколько очистила его сознание.

Леонард вдруг осознал, что исполняется мечта всей его жизни – прочтение всех написанных человечеством книг. Тю безмерно любил чтение, но его всегда угнетало, что он успевал познако­миться лишь с ничтожнейшей дален мировой литературы. Ежедневно выходили тысячи новых книг и журналов, и он при всем желании не мог обыч­ным образом освоить хотя бы толику этих сочи­нений, не говоря уже о том, что было издано до сих пор. Каждый раз, когда Леонард заходил в библиотеку или книжный магазин, у него возни­кало чувство подавленности от невозможности про­читать все. Но сейчас вся мировая литература заливала глаза, заполняла ноздри, проникала в кровь через рану на руке. Литературные произведения текли по жилам, Леонард блаженствовал.

Теряя сознание, Тю бросил взгляд на берег. Незнакомец сидел в той же позе и читал свой томик. Он, по-видимому, был так увлечен, что не обращал ни малейшего внимания на безнадежно барахтающегося Леонарда. На секунду Тю позавидовал ему, а затем медленно смешался с раствором.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница