Александр Петрович Листовский



страница4/45
Дата24.06.2015
Размер8,92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

— А ну, друзья, нажмем! В шахте-то похуже бывало! Седой шахтер освободил одну руку и поправил фуражку на голове.

— Не уговаривай, Саша, знаем, — хрипло сказал он. — Ты вот на что посмотри...

Рядом с ним, упираясь изо всех сил в подножку, шла располневшая женщина. Ее молодое лицо было сплошь покрыто черными потеками пота. Маленький сынишка семенил за ней, держась за подол.

— А ну, позволь, милая. — Александр Яковлевич осторожно отстранил женщину и, закинув поводья на руку, встал на ее место. — Тебе при твоем положении здесь делать нечего. Иди отдыхай.

— Правильно, Саша, — похвалил старый шахтер. — Я уже ей говорил, не хочет уходить. А тебя вот послушалась. Хорошо... Ну а насчет того, что хуже бывало, так это ты, милый, не прав. Хуже, чем сейчас, нам еще не бывало.. Воды нет. Хоть бы дождь, что ли, пошел. Грудь горит. Смерть пить охота.

Пархоменко снял флягу, взболтнул ее и подал шахтеру.

— А ты? — удивился шахтер.

— Не хочу. Я только напился. Пейте, друзья. Фляга пошла по рукам.

Пройдя некоторое время вместе с шахтерами, Александр Яковлевич возвратился к голове поезда. Машинист, высунувшись в окно, всматривался в широкую степь.

— Увидел что? — спросил Пархоменко.

— Пыль в степу! — коротко сказал машинист.

Александр Яковлевич одним махом вскочил на подножку. «Пыль в степи» было боевой тревогой для воро-шиловцев-луганчан на походе. Это означало, что снова пылят к полотну немецкие кавалеристы на короткохвостых раскормленных лошадях. Раньше, когда эшелоны шли вместе, это не представляло особой опасности. Теперь для отставшего эшелона нападение было серьезной угрозой.

Пархоменко прикинул на глаз расстояние до впереди идущего поезда. Далеко. Верст пять. Но, возможно, услышат.

— Давай сигнал! — сказал он машинисту. Выпуская последние пары, тревожно завыл паровоз.

Эшелон остановился. В вагонах заплакали дети. Несколько сот вооруженных мужчин — шахтеры, металлисты, рабочие луганских заводов — выбежали на ту сторону рва и, щелкая затворами винтовок, стали занимать позицию вдоль полотна железной дороги.

— Вот жизнь! — сказал машинист. Он полез на тендер и стал прилаживать ручной пулемет.

— Умеешь? — удивился Пархоменко.

— А как же! — старик с явной гордостью посмотрел на него. — Я ж машинист. Как мне машину не разуметь? — произнес он вдруг молодым голосом.

В степи прокатился орудийный выстрел. Послышался все нарастающий свист. Снаряд разорвался неподалеку от пути, взметнув бурую тучу земли.

Пархоменко спрыгнул с подножки и, ведя лошадь в поводу, направился к залегшим бойцам. Прямо на него набежал с мешком на спине давешний старый шахтер,

— Ты куда, дед, с мешком? — спросил он.

— Гранаты тут, товарищ дорогой, — торопливо ответил шахтер.

— Смотри не взорвись! — Александр Яковлевич нагнулся и сильной рукой поправил мешок.

— Еще чего! Я их уж раз двадцать таскал. И все живой! — Шахтер легкой побежкой пустился вдоль полотна.

Среди эшелона вновь разорвался снаряд. Загорелся один из вагонов. Повалил густой дым. В нем, как в тумане, забегали женщины с кричащими детьми на руках.

Клубившаяся в степи пыль приближалась. Солнце садилось, и на кровавом фоне заката стали видны броневик и черные силуэты скачущих всадников. По блестящим, лакированным каскам Пархоменко узнал немецких улан. Они стремительно приближались, ширясь по фронту. Обстрел прекратился... Над строем улан сверкнул длинной искрой блеск обнаженных сабель. Все притихло. Только слышался катившийся по земле конский топот.

— Огонь! — громко крикнул Пархоменко.

Почти в упор ударили пулеметы. С бронеплатформы полыхнули картечью две трехдюймовки. Лошади дыбились, падали и катились по земле, давя своих седоков. Но остальные, широко разомкнув строй, продолжали мчаться к полотну железной дороги.

— Встать! За мной! — крикнул Пархоменко, выбегая вперед. — На штыки их, ребята!

Шахтеры бежали за ним, кто выставив штык, кто схватив винтовку за ствол. Уланы наскочили плотной массой рыжих коней. В пыли замелькали сабли, приклады, штыки. Шахтеры сильными руками срывали всадников с седел, кололи штыками, сами падали под ударами сабель, но никто не побежал и не оставил товарищей.

Подняв брошенную винтовку, Александр Яковлевич дрался вместе с бойцами. Вдруг он увидел прямо перед собой искаженное злобой лицо офицера. Сверкнув высоко поднятой саблей, офицер обрушил удар, но Пархоменко успел вовремя прикрыться винтовкой. Офицер покачнулся в седле и выронил саблю.

— Бегут! Бегут! — на разные голоса закричали шахтеры. — Бей их, братва!

Уланы кучками и поодиночке покидали место схватки. Вслед им щелкали выстрелы. Пыль быстро рассеивалась, открывая широкий вид на холмистую степь. Выйдя из-под обстрела, уланы сбивались в колонну. Но тут навстречу им показались из балки какие-то всадники в красных рейтузах и таких же красных пилотках*. Они были кто в солдатских гимнастерках, перехваченных ремнями, кто в голубых гусарских доломанах. Впереди ехал на вороной лошади тонкий всадник, очевидно командир.

* Такую форму носили венгерские гусары в первую мировую войну.

— Что за кавалерия? — недоумевал Пархоменко. — Откуда она?

И тут произошло неожиданное. Подпустив улан на близкое расстояние, гусары выхватили блеснувшие шашки и с криком понеслись в атаку на них.

— Вот жизнь! — весело сказал подошедший к Пархоменко старик машинист. — Да кто ж это такие?

Пархоменко молчал. Не отрывая глаз от бинокля, он наблюдал за схваткой. Его внимание привлек молодой командир, и он с восторгом, сам не замечая того, только ахал и покачивал головой. И было чему удивляться. Командир мелькал то тут, то там, и где бы ни появлялся его вороной конь, уланы валились из седел. Одну минуту; ему показалось, что командир исчез, окруженный уланами. Но нет, вот он вновь появился, и сверкающий круг его широко пущенной сабли словно венцом накрыл место схватки...

«Молодец! Ах, молодец!» — прошептал Пархоменко, но тут же насторожился. В тыл командиру мчались галопом два улана. Но тот перехватил шашку в зубы, рванул револьвер из кобуры и, быстро повернувшись в седле, далеко выкинул правую руку. Раздались два выстрела. Один из улан ткнулся в гриву, другой взмахнул руками и, медленно клонясь на бок, вывалился из седла.

«Прямо черт какой-то! — подумал Пархоменко. — Ну и лихач!..»

— Побежали! — крикнул машинист.

Степь покрылась черными точками скачущих всадников. Было видно, как гусары нагоняли и рубили улан...

Бой заканчивался. На кургане, на фоне пылающего заката, недвижно стоял всадник. Золотисто-алые лучи отсвечивали на глянцевой шерсти его вороной лошади.

В степи разносились звонкие звуки сигнальной трубы. Со всех сторон к кургану скакали гусары. Некоторые вели в поводу захваченных лошадей.

Отряд построился в пешем строю. Командир съехал с кургана, слез с лошади и повел своих бойцов к железной дороге.

Пархоменко огляделся... Шахтеры откатывали горящий вагон. Несколько человек забрались в него и выкидывали мешки с хлебом и ящики. Другие подбирали убитых. Неподалеку, у насыпи, толпились женщины. Они переговаривались тихими голосами, показывая одна другой в сторону рва.

Пархоменко подошел к ним. При виде его толпа расступилась. На дне рва лежала, откинув руку, убитая снарядом та самая женщина, которую он подменял у вагона. Рядом с ней, ткнувшись в траву, лежал вверх спинкой ее маленький сын с раздробленной головой. Бросалась в глаза его маленькая, уже пожелтевшая пятка.

— Кто такая? — тихо спросил Александр Яковлевич.

— Авраменко Мария, — сказала худая баба в солдатской стеганке, утирая глаза концами головного платка. — И до чего же сердечная была! Последним поделится... А работящая. Никогда устали не знала...

— А муж кто?

— Нету мужа. Под Луганском убитый...

Позади Пархоменко послышался топот множества ног. Он оглянулся. Шахтеры бежали навстречу подходившим кавалеристам.

Громкий приветственный крик покатился вдоль эшелона. Шахтеры бросали вверх шапки. Женщины махали платками. Ребятишки со сверкающими восторгом глазами шумной стайкой понеслись навстречу гусарам.

— Кто вы такие, ребята?

— Откуда вы, голуби? — спрашивали шахтеры, подступая к спешенным кавалеристам.

Гусары дружески улыбались, показывая из-под усов белые зубы, жали руки рабочим, закуривали из щедро протянутых кисетов, но говорить по-русски могли только двое или трое. Остальные поддерживали разговор мимикой да приятельским похлопыванием по плечу.

Пархоменко подошел к безусому командиру, который ясными голубыми глазами на загорелом лице, поражающем мужественной красотой, вопросительно смотрел на него.

— Особоуполномоченный пятой украинской армии, — представился Пархоменко, крепко пожимая руку командира отряда и дивясь, что такой молодой человек мог быть столь отчаянным рубакой. Он недослышал, как командир назвал себя.

— Так вы и эст пята украинска? А мы ужэ два дня ищэм вас, — весело заговорил командир, выговаривая «е» как «э» и не употребляя в разговоре мягкого знака. — Слышу, бой идэт, мы на стрэлбу! Нам хорошо вышло...

— Едет кто-то, — сказал машинист.

К эшелону мчались три всадника. Первым, круто осадив рыжую лошадь, спешился совсем еще молодой коренастый человек с жесткими щеточками усов под коротким, чуть приподнятым носом. Одет он был во все кожаное. На боевых ремнях, крепко обхватывающих черную куртку, висели шашка и маузер в деревянной лакированной кобуре. Звякая шпорами, он подошел к кавалеристам.

— Командарм пятой товарищ Ворошилов, — представил Пархоменко.

— Олеко Дундич. — Молодой командир вытянулся и отчетливым движением приложил руку к пилотке. — Прибыл к вашему распоряжению, товарищ командарм, и со сто пятидесяти саблей Интернационал эскадрона.

Ворошилов теплыми карими глазами внимательно смотрел на молодого воина.

— Очень рад, товарищ Дундич, — сказал он. — Вы подоспели вовремя. Я видел, как вы их рубили. Лихая рубка! Молодцы!

Ворошилову захотелось обнять смутившегося командира, но он удержался и только крепко пожал его руку,

— Кто вас направил ко мне? — спросил Ворошилов,

— От штаба Южной группы. Есть документ. — Дундич достал из полевой сумки бумагу и подал ее командарму.

Ворошилов начал читать, но от его зоркого глаза не ускользнуло, как Дундич осторожно снял севшую на рукав красную букашку и бережно пустил ее в траву. «Лев, — подумал он. — Лев с сердцем милого ребенка».

Со стороны подбежал гусар бравого вида. Он вытянулся перед Дундичем, доложил что-то на непонятном языке и отошел.

— Кто это? — спросил Ворошилов.

— Вахмистр... Старшина. Балог Калажвари имя ему.

— Кто он по национальности?

— Венгр. В эскадроне венгры, сербы, хорваты, гуцулы.

— А вы сами? — спросил Ворошилов.

— Серб... Товарищ командарм, — Дундич мучительно покраснел, — я сказал неправильно про мой эскадрон...

Только что получил рапорт. В эскадроне восемь убитых и три сильно раненные. Это значит — сто тридцать девять сабель.

Дундич ехал рядом с Пархоменко и по его просьбе коротко рассказывал о себе. В начале мировой войны он окончил белградский институт и получил место учителя в деревне. Но долго учительствовать ему не пришлось. Он был мобилизован и направлен в кавалерийскую школу. Окончив курс, получил назначение в гусарский полк. Воевал против австрийцев. Совершенно случайно (лошадь подвела) попал в плен к австрийцам. Был освобожден русскими. Потом оказался в лагере военнопленных в Одессе. И вот с первых дней Октября он примкнул к революции.

— Что же заставило вас пойти в революцию? — спросил Пархоменко.

Молодой командир пожал плечами:

— Трудно сразу сказать, — отвечал он, помолчав. — А я и не думал — раздумал... Само собой получилось. Как говорят? Сам определился.

Он мог бы еще много о чем рассказать, но умолчал из скромности.

— Не жалеете? — Пархоменко бросил быстрый взгляд на него.

— О чем?

— Что с нами пошли?

Дундич с удивлением посмотрел на Пархоменко.

— Как можно жалеть? — воскликнул он горячо. — Если я решил, то до конца...

«А ведь славный малый», — подумал Александр Яковлевич, любивший прямых и откровенных людей.

Они помолчали. Потом Дундич поинтересовался, куда они отсюда направятся. Пархоменко сказал, что армия движется на Царицын, и стал объяснять Дундичу, какое большое значение придается удержанию Царицына в наших руках. Оттуда идут десятки эшелонов хлеба, бакинская нефть. Но не только это является главным. Основное значение Царицына, оборону которого возглавил нарком Сталин, состоит в том, что удержание города красным командованием не дает возможности белым создать единый фронт от Сибири до Каспия.

8

В то время как армия Ворошилова все ближе придвигалась к Царицыну, сальские партизанские отряды собирались по приказу командования в районе степной станции Гашун. Отряды подходили с великим множеством беженцев. Ехали с "семьями, ребятишками. Тут же гнали скот. Некоторые отряды двигались на колесах по железной дороге, за неимением паровозов впрягая в вагоны лошадей и волов.



На ночлег становились табором, выставляя вокруг сторожевые посты. У телег разжигали огни. Женщины хозяйничали, готовили варево. По утрам между возами перекликались петухи.

К началу июня вокруг Гашуна собралось несколько десятков тысяч народу: иногородние, беднота, вольница, не признававшая ни бога, ни черта. Порядка было мало, и Буденный, одним из первых приведший сюда свой отряд, до хрипоты выступал на митингах, стараясь поднять дисциплину. Хотя большинство партизан и слышать не хотело об этом, порядок все же мало-помалу налаживался.

Но с приходом в Гашун отряда Думенко с распущенной им вольницей дела пошли из рук вон плохо. Зараза переходила и на остальные отряды. Партизаны скидывали, переизбирали неугодных им требовательных командиров.

И вот Буденный направлялся, к Думенко для решительного объяснения. Взятый им в табуне вороной жеребец шел ходким шагом. Временами он косил налитым кровью выпуклым глазом и дергал повод, норовя укусить колено всадника, но седок едва заметным сильным движением придерживал повод, и жеребец покорялся.

Только что прошел небольшой дождь. Из степи наносило горьковатые запахи. Солнце, просвечивая сквозь дымчатую пелену облаков, начинало садиться. На дальних холмах пылали снопы густо-красных лучей.

Буденный свернул вправо, направившись через стан партизанской пехоты. Тысячи распряженных телег, а среди них кое-где пушки и зарядные ящики занимали огромную площадь от железной дороги до синевшего вдали древнего сторожевого кургана с каменной бабой. Вокруг слышался гул голосов, рев скота, конское ржанье. На зарядном ящике играли ребятишки. Тут же, на телеге с изготовленным к стрельбе пулеметом, мать кормила грудью ребенка. Простоволосая молодица в короткой исподнице, выставив колени, доила корову. Другие тоже занимались хозяйством. Кто кормил кур или гусей. Кто хлопотал вокруг подвешенного над огнем котелка. Слышались ритмичные звуки отбиваемых кос.

«Да, — думал Буденный, — вот так и воюй, связанный по рукам и ногам». Действительно, стычки с белыми больше сводились к защите беженцев, а не к уничтожению неприятеля. Надо было как можно скорее добираться к Царицыну, но некоторые отряды, разложенные думенковской вольницей, вообще не хотели двигаться дальше и на митингах выносили решения не уходить из родных мест.

Приехав в расположение конных партизан, занимавших старый казачий лагерь, Буденный отдал лошадь коноводу.

— Ну как, Семен Михайлович? — спросил Федя, оглядывая покрытого пеной жеребца, который, переступая с ноги на ногу, нетерпеливо перекатывал во рту удила.

— Хорош... Пойдет... — сказал Буденный. — Смотри выводи его хорошенько.

Узнав, что Думенко у себя, Буденный пошел мимо коновязей с привязанными вдоль них разномастными лошадьми. За ними среди землянок белели две-три палатки.

Скакал казак через долину,


Через маньчжурские поля.
Скакал он, всадник одино-окий...

донесся хриплый голос из крайней палатки, где помещался Думенко.

«Опять пьяный», — подумал Буденный.

Он вошел в палатку. Три человека, поджав ноги, сидели на попоне вокруг большой миски с вареной бараниной. Один из них, толстый, чем-то похожий на Тараса Бульбу, говорил, обращаясь к Думенко:

— Я хохол. А шо такое хохол? Душа нараспашку и мотня в дегтю. Душа широкая. Понимаешь?.. Дай я тебя поцелую! — Держа в руке щербатую чашку и расплескивая спирт, он лез целоваться.

I Буденный кашлянул. Думенко поднял на него красное лицо с широким, как у быка, низеньким лбом, обрамленным потными кудряшками рыжих волос.

— Ну, чего надо? — грубо спросил он, толкнув большим пальцем закрученные кверху колечки светлых усов.

— Поговорить, — спокойно произнес Буденный.

— Ну и чего? Говори. Это мои гости. Люди свои. — Думенко кивнул на сидевших.

Буденный значительно посмотрел на него.

— Секрет?

— Да.


— А ну, выйдите вон! — распорядился Думенко. Сидевшие вытерли жирные руки о сапоги, неохотно поднялись и, косо поглядывая на Буденного, вышли.

— Ну давай говори... Постой, выпить хочешь? — Думенко взял бутылку и трясущейся рукой наполнил стакан.

— Не такое время, — отказался Буденный. — Так все в жизни можно пропить... А в первую очередь революцию. — Он посмотрел, где бы присесть, но ни табурета, ни лавки в палатке не оказалось.

В глазах Думенко мелькнула неприязнь. Он уже давно чувствовал, что Буденный выше его на две головы, и ненавидел его со всей злобой недалекого, завистливого человека.

— Ты это к чему говоришь? На меня намекаешь? — спросил Думенко, прищурившись и раздувая ноздри короткого носа.

— Ни на кого я не намекаю, товарищ Думенко. Я говорю прямо. Надо это дело кончать, — Буденный кивнул на бутылки. — Я прямо скажу: то, что вы делаете, не к лицу революционному командиру.

— Ты чего? — Думенко попытался встать, но смог только пошевелиться. — Ты чего? Мне указывать?! А кто ты такой?

— Спокойно, товарищ Думенко, я не указываю, а прошу вас, как командир командира, чтобы вы изменили свое поведение. Бойцы видят... Нехорошие разговоры... В отряде пьянство.

Думенко потянулся к спирту, но Буденный быстрым движением опрокинул стакан.

— Ах, вот ты как! — Думенко схватился за кобуру, но Буденный крепкой рукой перехватил его кисть.

— А ну, отставить!

— Пусти!..

Они молча боролись. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в эту минуту подбежавший боец не крикнул, приподняв полу палатки:

— Товарищ Думенко, командующий фронтом приехал!..

Ворошилов в сопровождении Пархоменко приехал в Гашун на бронепоезде. На станции оказалась тачанка. Ею и воспользовался предприимчивый Пархоменко. Лихие кони одним духом примчали их в лагерь. И теперь Ворошилов стоял у тачанки, отвечая на вопросы подбежавших бойцов — зачем их собрали в Гашун и скоро ли выступать.

Внезапно из-за длинного ряда землянок показался всадник.

— Кто это? Думенко? — спросил Пархоменко.

— Нет, Буденный, — сказал один из бойцов, стоявший поближе.

Буденный на всем скаку сдержал лошадь, присевшую на задние ноги, соскочил с седла, скользнул взглядом по приехавшим и подошел к Ворошилову, придерживая руку у козырька фуражки.

— А где товарищ Думенко? — спросил Ворошилов, приняв доклад и пожимая руку Буденного.

— Нездоров, товарищ командующий.

Ворошилов, уже знавший о слабости командира отряда, нахмурился. Но в эту минуту его не так интересовал Думенко, как стоявший перед ним смуглый, как-то особенно подтянутый командир со строгими зеленоватыми глазами.

— Где бы нам потолковать? — спросил Ворошилов.

— Так вот моя землянка, рядом, — показал Буденный. — Шагов двадцать, товарищ командующий...

Немного погодя Ворошилов и Пархоменко сидели за сколоченным из жердей низким столом с расставленным на нем скромным ужином.

Пархоменко молча ел и поглядывал на свежеоструганные бревна просторной чистой землянки с небольшим окном и застланной койкой у противоположной стены. Там же висели в углу бурка, шинель и полевой бинокль в чехле.

Ворошилов и Буденный беседовали. Разговор шел о личном составе отрядов, о том, за сколько времени партизаны, обремененные беженцами, смогут дойти до Царицына. Буденный развернул карту и, водя по ней пальцем, делился соображениями, как, по его мнению, лучше двигаться, чтобы сохранить силы людей.

Слушая его, Пархоменко отмечал про себя, что этот молодой еще командир, по-видимому унтер-офицер, правильно разбирался во всех сложных вопросах. «А ведь обстоятельный человек, — думал он. — Такой в суматохе не потеряется. Нет. И если что решил, то не отступит... Не пьет... И, видно, в коне понимает...»

— Ну хорошо, — сказал Ворошилов, — мы вам поможем... Вот вы говорите, что с дисциплиной слабовато?

— Прямо сказать — плохо, товарищ командующий. Конечно, разные есть отряды. Вы бы нам дали побольше коммунистов, партийных работников.

— Дам... А как вообще бойцы смотрят на партию коммунистов?

— Да как вам сказать... — Буденный пожал плечами. — Народ-то еще малограмотный, темные есть. Но, по-моему, партию коммунистов понимают как нужно. Да вы спросите любого бойца.

— А вы?

— Прямо скажу, что без партии нам как без головы.



Деваться некуда.

— Та-ак... — Ворошилов задумался, потом взглянул на часы. — Ого, уже поздно!.. Вы сможете сейчас собрать командиров отрядов? — спросил он с озабоченным выражением на утомленном лице.

— Смогу, товарищ командующий.

— Собирайте. А на утро назначим митинг. Буденный поднялся, надел фуражку и, звякая шпорами, покинул землянку.

— Ну как? — Ворошилов выпрямился, отложил карту и взглянул на Пархоменко.

— Свой мужик. И, видно, боевой, — отвечал тот, прекрасно понимая, о чем задан вопрос.

— Да, — подтвердил Ворошилов. — И, главное, мировоззрение наше... — Он встал из-за стола, одернул гимнастерку и, заложив руки за спину, начал медленно ходить по землянке.

Бахтурову стоило большого труда приехать в Гашун. Еще в памятный день разгрома в Платовской карательного отряда он твердо решил в ближайшем будущем возвратиться к партизанам, но обстоятельства сложились так, что партийный комитет был лишен возможности отпустить его сразу же. Теперь, получив эту возможность, Бахтуров приехал на фронт, но, к большой своей досаде, не застал Буденного.

Из разговора с бойцами Бахтуров узнал, что во время митинга, проводимого Ворошиловым и посвященного переформированию партизанских отрядов в регулярные части, в Гашун примчался израненный кавалерист, с трудом ушедший от погони. Он сообщил тревожные сведения. Село Мартыновка, находящееся в девяноста верстах от Гашуна, уже более месяца находится в осаде. Партизаны отчаянно сопротивляются. Им помогают женщины и дети. Белые обстреливают село артиллерией, а у партизан кончаются патроны. Есть им нечего. Положение осажденных безвыходное.

Услышав это, Ворошилов тут же сформировал полк, назначил командиром Буденного и вместе с ним и Пархоменко выступил на помощь осажденным.

Приближалась ночь. Бахтуров бродил по опустевшему лагерю, досадуя, что не может принять участия в освобождении мартыновских партизан. Думая об этом, он тихо шел по шуршавшей под ногами траве. Окрестности постепенно тонули во мраке. В темно-зеленом небе зажглись первые звезды. Вокруг стояла тишина, и лишь было слышно, как дневальный по коновязи изредка покрикивал на лошадей.

Неподалеку замерцал огонек. Потом вспыхнуло пламя, осветив сидевших у костра партизан. Бахтуров подошел к ним и поздоровался. Бойцы, их было четверо, посмотрели на него, сдержанно ответили на приветствие и продолжали начатый разговор.

— А какая жизнь была? Не жизнь, а каторга, — говорил сушивший над огнем рубашку, голый по пояс бородатый мужик. — Где ее, работу-то, найдешь? Я и по Волге в бурлаках ходил, и блаженного представлял, и плясал.

— Плясал?

— Ага. Запляшешь, когда жрать захочешь... И бродяжничал. Да... И вот этаким манером захожу раз в село. Позабыл, как оно называется... Высокое? Нет, как-то иначе. Ну, да шут с ним! Большое такое село над рекой. Попросился ночевать. Мужик богатый, но все же пустил. Дал поесть, а потом и говорит, что у него дочка уже второй год лежит. Ноги не ходят. И докторам разным показывал, и никто не знает, что с ней. А у меня в сумке аккурат корешки были. Я у одной старушки ночевал, так она дала мне их от ревматизму. Я тогда ногами болел. Вот я, значит, варил их и пил вроде чая.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница