Александр Петрович Листовский



страница5/45
Дата24.06.2015
Размер8,92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

— Ну и как, помогло, дядя Яков? — спросил сидевший за огнем молодой партизан, доставая из карманов картошку и кладя ее в жар.

— А шут их знает! Вроде полегчало немного... А может, само прошло. Безвредные корешки... Да, вот я ту дочку посмотрел и говорю мужику: «Я тебе ее вылечу». Хорошо. Наутро сварил в горшке те корешки и говорю мужику: «Пои ее три раза в день по чайному стакану. Эти, мол, корешки с могилы самого Николая-угодника-чудотворца и помогают от всяких болезней». Мужик дал мне денег, а я давай бог ноги. Ладно. Прошел год. Сижу, пью чай в трактире. Дело было на ярмарке. Вдруг входит тот самый мужик, борода лопатой. Я хотел бежать. А он бух мне в ноги. И говорит: «Спаси тебя Христос, благодетель, дочка не только выздоровела, а уж родила!»

— Вылечил? — спросил молодой партизан.

— А шут ее знает! Скорее, само прошло.

«А возможно, и психологическое воздействие», — подумал Бахтуров, в то время как дядя Яков, почесав голый живот, стал крутить рубашку над пламенем.

— Хороша у тебя рубашка! — усмехнулся молодой партизан.

— Была хорошая, одни рукава остались... У тебя вон сапоги каши просят.

— Да, это действительно, — согласился партизан, посмотрев на перевязанный веревкой сапог.

Дядя Яков положил рубашку, вытащил из кармана тряпичный кисет с махоркой и с солидным достоинством свернул закурить.

— Бери! — он протянул кисет молодому партизану. Тот отрицательно мотнул кудрявой головой.

— Не куришь? — спросил дядя Яков.

— Нет, бросил.

— Чего так?

— Нужда заставила... Я в германскую войну в пороховом погребе служил. А у меня такая славная трубка была, фарфоровая. Только товарищи заметили ее у меня. Вот один и говорит: «Если ты, Кузька, хочешь лететь на воздух, так лети. А мы не хотим». Взял у меня ту трубку и разбил.

— И не тянет?

— Нет. И в грудях легче стало...

Они помолчали. Чуткое ухо Бахтурова ловило ночные звуки. В залитой мраком степи дважды проскрипел коростель. Потом на коновязи подрались и затопали лошади. Послышался резкий окрик дневального, и вновь все затихло.

— Да, дела да случаи, — глухо заговорил пожилой партизан с забинтованной головой, который, лежа у костра, казалось, давно уже спал. Он привстал и потянулся к огню. — Вот ты, дядя Яков, блаженным прикидывался, Кузька болтал, что на воздух было взлетел, а я вот до революции в Костроме на театре играл, представлял.

— Ну? — Дядя Яков отложил рубашку и с любопытством посмотрел на товарища. — В тиятре, говоришь, представлял? Гм... Скажи, пожалуйста! А я и не знал. Так ты, стало, актер?

— Около того. Я поезд представлял.

— Как это?

— Обыкновенно: свистел, шипел, в трубу гудел, пары пускал. Настоящий-то поезд на сцену не выпустишь... Мы там «Анну Каренину» ставили. Спектакль такой. Ну и бутафорский поезд пускали. Конечно, правду сказать, главную роль не я исполнял. У нас там старичок был, реквизитор, Николай Иванычем звали. Маленький такой старичок, и лысина вовсю, а тут, на затылке, волосы торчком. И жена его, Марья Петровна, тоже старушка. Одни жили, детей у них не было. Хорошие старички. Да. Так Николай Иваныч заместо паровика кипящий самовар на тачку ставил. Ну и труба к нему, конечно, большая. На манер паровозной. А Марья Петровна с железным барабаном.

— А барабан зачем?

— Для грохота. Машине подражать. Очень ладно у них получалось. Поглядишь, бывало, настоящий поезд идет. Только что колес нет. Их за декорацией не видать, а только трубу. И вот один раз Николай Иваныч чего-то замешкался, а тут монтеры проволоку тянули за сценой, дорогу ему перегородили. Я слышу, уже самое время Анне Карениной под колеса кидаться: свищу, трублю, пары пускаю. Режиссер кричит: «Николай Иваныч, давай!» — «Сейчас!» — и рванулся, недоглядел, споткнулся за проволоку и тачку уронил. И что тут было, братцы мои! Тачка в станцию въехала, самовар прямо на сцену выкатился и на суфлера. Тот выскочил из будки, как ошпаренный кот, и на Николая Иваныча бросился. Изругал его беспощадно. Чуть не побил.

— Вот, наверно, смеху-то было, — сказал, смеясь, дядя Яков.

— Нет. Тут особого смеху не было. Больше перепугались все. А вот когда Николай Иваныч вместе с луной на сцену упал...

— Почему упал?

— Он тогда на самом верху, на стремянке, сидел, луну представлял. Круг в руке держал, а за ним фонарь... Постой, какую же мы тогда пьесу играли? «Бесприданницу»? Нет. Вот дай бог памяти... Там еще ракеты пускают... Ага, вспомнил: «Коварство и любовь». Знаменитая пьеса! Главную роль, Марию, играла Лавржинская. Это она по афише так, а по паспорту как-то иначе. Черт ее разберет. Ну и стерва была! Сущая ведьма. А злющая! И нос длинный. Только злобой жила. У нее вся злость, как я понимаю, в язык шла, а так — ни тебе образования, ни тебе воспитания.

— Неграмотная?

— Нет. У нее не так, как у других прочих людей. Ни тут, ни там никакого телесного образования не было. У других-то вот так, — рассказчик двумя полукруглыми движениями рук изобразил в воздухе гитару, — а у нее как есть ничего — гладкая как доска. И все от злости. Они с первым любовником — есть и такой актер, нашего звали Василий Кузьмич — только и знали, что весь день ругались. Он, Василий Кузьмич, раз было ее побил. Ну а с директором у нее были амуры, и он выпускал ее на первые роли. И вот они с Василием Кузьмичом на втором этаже, на масандре, у окна сидят, насчет любви говорят, а Николай Иваныч им в луну светит. Гляжу, у них уже до поцелуев доходит. Публика, конечно, волнуется. Интересно все-таки. А Василий-то Кузьмич, чем с ней целоваться, лучше бы в окно сатану выкинул, но нельзя — театр. Нужно делать, что в роли написано. Да. И вот тут-то Николай Иваныч всем нам, артистам, уважил. Удружил — лучше не надо. Сидел, сидел он на стремянке... И либо устал, либо заснул — только как загремит он оттуда вместе с луной! То-то хохоту было. И свистели, и хлопали, и ногами топали. Весь театр ходуном ходил!

— Ну и что же с ним потом? Уволили его? — спросил Кузька.

— Зачем? Нет. Только по старости лет в сторожа произвели. Добрейший был человек. Все мы его обожали. Да и Марья Петровна хорошая. Их, старичков этих, поди, давно уже нет.

— Так ты что, свистуном, значит, был? — сказал Кузька с усмешкой.

— А ты думаешь, легко поезду подражать, пары выпускать? На это тоже уменье нужно. Не всякий управится...

Среди глубокой тишины послышался тонкий писк. Что-то закружилось, замелькало над лежавшим в траве белым тряпьем. Летучая мышь, чертя черными крыльями воздух, пронеслась мимо Бахтурова. Он кашлянул и зябко поежился от налетевшего из степи свежего ветра. Рассказчик повернулся и пристально посмотрел на незнакомого человека.

— А ты, товарищ, кто будешь? — спросил он, подвигаясь поближе.

— Я? Партийный работник, — сказал Бахтуров.

— Коммунист, значит?

— Да... А среди вас есть коммунисты?

— А мы все коммунисты, — сказал партизан. Бахтуров удивился, но тут же выражение догадки прошло по его бритому лицу, освещенному колеблющимися бликами пламени.

— И партийные билеты у всех есть? — спросил он, внимательно оглядывая сидевших.

Партизаны посмотрели друг на друга.

— Нет, партийных билетов у нас еще не имеется, — отвечал за всех дядя Яков. — Да ты, товарищ, давай садись поближе к огню, — предложил он радушно. — Ты с Питера, что ли, приезжий?

— Ты, может, и самого товарища Ленина видел? — спросил Кузька с такой живой уверенностью в голосе, словно не сомневался в этом.

Бахтуров сказал, что сейчас он приехал из Ростова, но во время революции ему действительно пришлось быть в Петрограде, нести караул в Смольном, где он и видел Владимира Ильича.

— На-ка, товарищ, может, поешь наших картошек, — предложил Кузька, протягивая ему на черной ладони две печеные картофелины.

Бахтуров с удовольствием принялся за картошку. Разговор завязался вокруг последних событий. Дядя Яков сказал, что во время митинга находился в задних рядах и недослышал, зачем требуют соединить все малые отряды в полки. Он попросил Бахтурова пояснить это.

Замечая, что все больше людей подходит к. костру, Бахтуров терпеливо втолковывал партизанам значение организованности.

— Товарищ Ленин учит нас, что вооруженный народ — непобедимая сила, — говорил он. — А что такое вооруженный народ? Это народ собранный, объединенный, спаянный, все свои силы собравший в кулак для единого мощного удара по врагу. — Тут он привел в пример известную притчу об отце, предложившем своим сыновьям переломить веник. Никто из сыновей не смог это сделать. Тогда отец разобрал веник и легко переломал его по прутьям. — Так и мы: если будем драться поодиночке — погибнем, — заключил Бахтуров.

— Правильно! — подхватил подошедший к огню Ивап Колыхайло, оставшийся в лагере из-за хромой лошади. — Правильно говорите, товарищ, если не соберемся все вместе, то пропадем.

— Какая сила по степи раскидана, — заговорил дядя Яков. — Кругом отряды, а организации нет. День деремся, два стоим, на третий соберутся генералы и порежут.

— И железная дисциплина нужна, — продолжал Бахтуров. — А то вот, скажем, к примеру, командир отряда, ну, какой-нибудь там Матюхов, получил приказ и не выполнил. А у высшего командования расчеты есть. Оно послало приказ и уверено в его выполнении. Матюхов же сделал по-своему. Он говорит: «А ну его совсем и с приказом! Куда тут выступать? Дождик идет, как бы мне бойцов не промочить. Они ж голые, босые». Вот он и товарищей своих подвел и себя подвел, не прикрыв фронт. Белые прорвались и разбили отряды. Можно ли терпеть это дальше? Нет, так продолжаться не может.

— Правильно, — сказал Иван Колыхайло. — Порядок нужен...

— И за что это люди на смерть идут? — подумал вслух Кузька.

— Каждый хорошей жизни хочет, — сказал Иван Колыхайло. — За этакое дело и погибнуть не страшно. Если за что другое...

— А ты, дядя, смерти боишься?

— Погибать-то кому охота... Посмотреть бы годов на двадцать вперед, как будут люди жить, тогда и умереть не жалко...

Бойцы замолчали. Над степью возник чистый, словно вымытый месяц. Явственнее стали видны фигуры приумолкших партизан. Вместе со свежестью поднимался, дымясь, легкий туман. На востоке протянулась сизоватая полоса. Приближался рассвет.

Партизаны, негромко переговариваясь, располагались на отдых. Вместе с ними прилег и Бахтуров. Он подвинулся ближе к догоравшему костру, пригрелся и почти сразу заснул...

Прошло несколько суток, как буденновский полк выступил на помощь мартыновцам, а о нем не было ни слуху ни духу. Партизаны волновались. Кто предполагал, что полк окружен и уничтожен противником, кто возражал, говорил, что полк ведет бой с появившимися в степях астраханскими казаками... Но вот как-то около полудня на горизонте, заволоченном маревом, показались желтые столбы пыли. Клубясь, пыль постепенно заполняла весь небосвод.

— Кадеты идут! — многоголосым криком пронеслось по становищу.

Партизаны сноровисто готовились к бою. Рыли окопы. Телеги ставили в вагенбурги*, приспосабливая их к обороне. Артиллерия занимала огневые позиции.

* Вагенбург — построение повозок четырехугольником.

А клубящаяся пыль все приближалась. Вскоре среди нее показалась какая-то черная масса. Потом послышался рев скота, скрип телег, конское ржанье и топот. Теперь простым глазом было видно, что из степи шел огромный обоз, а по обеим его сторонам ехали всадники.

— Наши! Наши! Ура! — закричали партизаны, женщины и дети.

Люди выбегали из окопов, перелезали телеги и бежали навстречу мартыновцам. Бабы несли ведра с водой. Там, где под красным значком ехали Ворошилов и Буденный, незнакомые люди целовались, обнимая друг друга. Бросали вверх шапки. Степь наполнялась шумом и говором...

Поставив свою лошадь на коновязи, Дерпа направился к табору, надеясь найти там кое-кого из товарищей. Тут навстречу ему попался Иван Колыхайло, тоже искавший приятеля. По просьбе кузнеца Дерпа рассказал ему, как произошло освобождение мартыновских партизан.

Всю ночь полк шел ускоренным маршем. На рассвете разведка обнаружила противника. Белые, никак не ожидавшие появления буденновской конницы, приняли ее за свою и жестоко поплатились за это. Бой длился целый день. Но, несмотря на настойчивые атаки партизан, казаки генерала Красильникова не отступали ни на шаг. Тогда Буденный решил нанести удар левым флангом. В это же время в тыл белым прорвалась пулеметная тачанка. Рискуя жизнью, пулеметчики под самым носом белых повернули тачанку и открыли огонь почти в упор. Это решило участь боя. Белые побежали.

— Эх, Иван! Ну и добрые донские кони! — говорил Дерпа. — Зайцу не угнаться. Мы как хватили за Кра-сильниковым — пятнадцать верст гнались полным галопом. И хоть бы что! Хоть снова скачи.

— Ну ладно, друг, пошли, — сказал кузнец. — Я тут для тебя поесть приготовил. Баранья нога. Смотри, как исхудал.

— Чего ж ты молчал! — обрадовался Дерпа. — А ну, пойдем! Я почти двое суток не ел... — И друзья, обнявшись, направились в лагерь.

На следующий вечер Ворошилов уезжал в Царицын. Перед отъездом он обещал Буденному придать для усиления полка Интернациональный эскадрон Дундича, сто тридцать верных революционных бойцов. А в ночь полки, поставив в середину обозы, двинулись к станции Куберле, куда стягивались все партизанские силы Сальской степи.

9

В палате слышались стоны, вскрики и лихорадочный бред тяжело раненных. Дундич сидел на койке Яноша Береная, молодого сильного парня, слывшего в эскадроне лучшим наездником. Янош Беренай был ранен в живот, но никто не мог оказать ему хирургической помощи. Полковой врач был контужен в последнем бою, а единственный фельдшер убит. И теперь Дундич мучительно думал, как все же облегчить страдания раненых.



Решение, как всегда, пришло неожиданно. Дундич поднялся с койки и направился к Буденному, заранее уверенный, что тот поддержит его.

За короткое время, проведенное Дундичем в буденновском полку, он заслужил общую любовь. Смелые налеты, захват пленных, рейды в самый стан белых создали ему репутацию находчивого и отчаянно-смелого командира. В последних боях под Царицыном, когда полк пробивался к еще впервые осажденному городу, Дундич с эскадроном обходил фланг войск генерала Фицхалаурова. В рассветном тумане наткнулись на огромную отару овец. Дундич мигом распорядился. С диким криком бойцы погнали овец на расположение белых. Те решили, что их атакуют. Ударили пулеметы. Загремели орудия. Но подгоняемые бичами овцы обезумело неслись вперед, поднимая сплошную тучу пыли. Белые бежали, бросив два орудия и пулеметы... Теперь, идя к Буденному, Дундич вспоминал это и думал, что затеваемое им смелое предприятие должно разрешиться так же удачно.

— Да, конечно, прямо сказать, задумано хорошо, но и риску много, — сказал Буденный, выслушав Дундича.

— Ну и что же, товарищ командир? Для такого дела можно рискнуть. Разрешите, пожалуйста, — попросил Дундич умоляющим голосом. — Янош Беренай ранен в живот, у Шандора нога перебита. Балог Калажвари — в грудь навылет.

— Знаю, все знаю... — Буденный в раздумье выбил на столе пальцами барабанную дробь.

Послышались шаги. В комнату вошел Бахтуров. Он остановился и из-под изогнутых бровей посмотрел на необычно взволнованное, покрасневшее лицо Дундича.

— Вот предлагает доктора достать, — сказал Буденный.

Бахтуров удивленно поднял брови.

— Доктора? — спросил он. — Какого доктора?

— К генералу Фицхалаурову хочет съездить. У него, говорит, лишние есть, — усмехнулся Буденный.

— Нет, я серьезно, товарищ военком, — горячо заговорил Дундич. — Я уже докладывал командиру полка. Белые разбиты, не знают, откуда нас ждать. Дивизионный лазарет стоял у них в Ремонтной... — И Дундич начал обстоятельно объяснять, как он думает похитить врача.

Бахтуров внимательно слушал Дундича, невольно отмечая в уме его успехи в русском произношении.

— Он дело говорит, — заключил Буденный, когда Дундич кончил докладывать. — Можно рискнуть.

— По-моему, надо ехать, — подтвердил Бахтуров. — Я только что был у раненых — нужна срочная помощь.

— Ну да что тут толковать — поезжай, — согласился Буденный. — Только смотри, осторожно действуй... А сколько ты народу возьмешь?

— Я? — Дундич быстро взглянул на него. — Никого не возьму. Одного Дерпу. Я уже ездил с ним, знаю...

При свете висевшей под потолком керосиновой лампы в большой комнате приемного покоя разговаривали две сестры милосердия с красными крестиками на белых косынках.

Разговор шел о том, что им будет, если большевики за-, хватят их в плен. Одна из них, черненькая, с неумным выражением пухлого лица, утверждала, что их обязательно расстреляют. Другая, высокая блондинка с тонкими губами, возражала, говоря, что, как ей помнится, медицинские работники по международным правилам пользуются неприкосновенностью.

— В общем, мне не приходится беспокоиться за себя, — не без волнения говорила она. — Я мобилизована.

«Знаем, голубушка, как ты мобилизована! — злорадно подумала черненькая. — Еще в Ростове добровольно вступила». Ни одпим движением лица она не выдала того, что подумала, и, вздохнув, проговорила:

— А вот Барышниковой повезло. Успела замуж выйти. Вовремя выскочила!

— Позвольте, Марфа Петровна, а кто это Барышникова? — спросила блондинка.

— Неужели не помните, Зоя Владимировна? Худенькая такая. Остроносая.

— Кто же ее взял, такую неинтересную?

— Да тут один хорунжий все ее обхаживал, клинья под нее подбивал. Папаша-то у нее купец первой гильдии, и все имущество, говорят, хорошо припрятал.

«Фи, как неприлично! — подумала блондинка, поджимая тонкие губы. — «Обхаживал»! И так говорит сестра милосердия! Боже мой, что только творится!»

— Нет, я не помню эту Барышникову, — помолчав, сказала она.

Черненькая сделала большие глаза.

— Не помните?! Хотя да, конечно, она была в третьем казачьем. Здорово водку хлестала... А вот у нас главный врач опять запил. Все на Катерину Николаевну свалил. Она теперь у нас вроде как за него.

— На то она и хирургическая сестра.

— Много о себе думает эта девчонка!..

Дверь приоткрылась. В комнату вошел гусарский поручик с блестящими розетками на сапогах. Голова его была забинтована.

— Ах, гусар! — воскликнула черненькая сестра. — А у меня муж был драгун! — Она томно закатила глаза. — Что с вами, поручик? Вы ранены? — Сестра подхватила офицера под руку и помогла ему добраться до стула. — Садитесь, пожалуйста.

Дундич со слабым стоном опустился на стул.

Послышались шаркающие шаги. Из смежной комнаты появился маленький лысый человечек в погонах военного врача. На его красноватом губчатом носу, словно пробитом мелкой дробью, криво сидело пенсне с черным шнурком.

Дундич, уже освобожденный от повязки, усмехнулся про себя. Встрепанные усы вошедшего и такая же клочковатая седая бородка-эспаньолка очень живо напомнили ему старую собачку-болонку, которую одна знакомая дама постоянно таскала под мышкой.

Врач сделал два-три шага и пошатнулся, схватившись за стул. Дундич сообразил, что этот эскулап сильно пьян.

— Что, новый пассажир? — спросил врач.

— Только что прибыл, — пояснила блондинка. — Может быть, вы посмотрите, Арсений Петрович?

Врач медленно подошел к Дундичу.

— М-да, — заключил он. — Промыть и смазать йодом... А что, беспокоит?

— Сильные головные боли, доктор, — сказал Дундич. — Совершенно спать не могу.

— М-да. — Врач поправил пенсне. — Это нехорошо, когда головные боли. Послушайте, — он с некоторым трудом повернулся к полной сестре. — Позовите Катерину Николаевну. Пусть займется поручиком. Да дайте ему один порошок пульвис довери.

Доверов порошок был единственным оставшимся в аптеке лекарством. Он предназначался от кашля, но эскулап выдавал его при всех случаях. Доктор достал из кармана кисет и, сопя, отплевываясь и просыпая табак на измызганный китель, стал крутить папироску.

— Арсений Петрович, а как быть с хорунжим Та-бунщиковым? — спросила блондинка.

— А что с ним такое?

— Я уже говорила вам. Ему гораздо хуже. И не ест ничего.

— Не ест? Гм... — Врач стал заслюнивать самокрутку, не замечая, что почти весь табак просыпался на пол. — А вы ему водку давали?

— Давали. Не пьет~ Водку не пьет?! Гм!.. — врач безнадежно махнул рукой. — Ну, тогда дело дрянь — наверно, помрет!.. М-да... Однако я все же пойду посмотрю этого пассажира. Зоя Владимировна, проводите меня, пожалуйста.

Шаркая ногами, он удалился.

Дундич остался один. «Да, — думал он, — и у них плоховато с медиками... Брать врача не имеет смысла — алкоголик. Да и очень стар. Пожалуй, за дорогу рассыплется или умрет со страху... А сестры? Одна глупа. Другая — черт ее знает. Но обе, кажется, ничего не смыслят в медицине. Зря я сюда забрался». Он поморщился, вспоминая оставленных раненых, когда вдруг послышался быстрый стук каблучков. Дундич поднял голову. В комнату вошла смуглая тонкая девушка в белой косынке.

— Что с вами, поручик? — приятным грудным голосом спросила она, смотря на него строгими серыми глазами. — Будьте добры, говорите скорее, у меня операция.

— Операция? Вы сами оперируете, сестричка? — Дундич внимательно посмотрел на миловидное лицо девушки с точеным греческим носиком.

«Какой-то странный, — подумала Катя. — Кто он?» Чувствуя на себе его ласкающий взгляд, она с досадой на себя сказала:

— А что же делать? Врач вечно пьян, а я не могу видеть человеческие страдания... чьи бы они ни были.

Дундич вновь пытливо взглянул на нее и заметил что-то значительное, недоговоренное, мелькнувшее в больших глазах девушки.

— Дайте-ка я вас посмотрю, — сказала Катя. Дундич почувствовал прикосновение нежных пальцев к голове. — Ну что же, рубец почти зажил. — Катя ловко перебинтовала Дундича и, отойдя к рукомойнику, стала мыть руки.

Дверь распахнулась от сильного удара ногой. Гордо неся голову, в приемный покой вошел ротмистр Злын-ский. Следом за ним вошли низенький толстый штабс-капитан, совсем молодой хорунжий в белой черкеске и сотник Красавин с черной наглазной повязкой.

— Послушайте... э... голубушка... — произнес Злын-ский, косясь на сестру. — Мы, так сказать...

Катя вспыхнула.

— Извините, господин ротмистр, но я не голубушка, — резко сказала она.

— Виноват... э... гм! Не найдется ли у вас чем промочить горло?

— Здесь военный лазарет. И я не понимаю...

— Вот, вот, потому мы сюда и пришли! — весело заявил сотник Красавин. — Позвольте... — Он приблизился к Кате. — Боже мой! Екатерина Николаевна?! Вот встреча!.. Позвольте, а это кто?

Дундич поднялся со стула.

— Поручик седьмого гусарского князь Шурихан, — отчетливо представился он.

Красавин с недоумением оглядывал Дундича единственным глазом.

— Как вы сюда попали, поручик? — спросил он пытливо. — Разве у нас есть гусары?

— У вас нет, а у нас есть, — спокойно произнес Дундич.

Красавин вопросительно смотрел на него.

— У кого это — у нас?

— К Ремонтной подходит кавалерийская дивизия генерал-майора Топоркова, — твердо сказал Дундич. — Я с эскадроном прибыл вперед.

— Как, уже подходит? — Мрачное лицо Красавина оживилось. Он доброжелательно посмотрел на Дундича. — Я слышал, вы еще формируетесь?

— Мы получили приказ срочно закончить формирование и выступить. — Дундич достал из кармана золотой портсигар, предложил Красавину папиросу и, щелкнув крышкой, не спеша закурил.

— Господа, слышали новость? — сказал Красавин, обращаясь к офицерам, стоявшим у стола в глубине комнаты. — К нам прибывает дивизия генерала Топоркова. Вот представитель этой славной дивизии, князь... — он запнулся.

— Шурихан, — подсказал Дундич.

— Князь Шурихан! — повторил веско Красавин.

— Да здравствуют гусары! — крикнул Злынский. — Ну, по такому случаю надо из-под земли достать, но выпить!

Офицеры с повеселевшими лицами обступили Дундича. Каждый спешил представиться и пожать ему руку, и только один пехотный штабс-капитан, начальник контрразведки, холодновато поздоровался с ним.

Пользуясь общим разговором, Катя незаметно вышла из комнаты.

Дундич отвечал на вопросы и, между прочим, рассказал, что вновь сформированная дивизия еще в начале сентября выступила из Моздока походным порядком. Вчера был сильный бой с красными. Порублено до шестисот человек. Чуть было не взяли в плен самого Буденного, спасся каким-то чудом...

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница