Книга 2 «море моё» Оглавление



страница3/22
Дата27.08.2015
Размер4,63 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

ГЛАВА ТРЕТЬЯ «БЕРЕГА»


В физическом смысле наш мир можно разделить на три среды: землю, атмосферу и океан. Эти среды отделяются друг от друга тремя границами. Именно на границе суши и атмосферы протекает вся деятельность человека. Вечно неспокойная граница океана и атмосферы – второй рубеж их соприкосновения. Третья великая поверхность, о которой пока ещё известно очень мало, - дно океана, и она всегда соединяется с берегом, а берег, в свою очередь, не может не взаимодействовать с морем… При всём этом береговую линию безоговорочно следует признать самой «жизненной линией» на земле, ибо здесь сходятся все три великие границы.

Берег… Берег моря или океана… Сколько о нём написано, а сколько мне самому приходилось жить на этой границе, разделяющей и соединяющей порой самое интересное в жизни!

И Сахалину, и многим Курильским островам, к примеру, присуща такая низменная прибрежная полоса, как лайда, на которой обычно удерживается только плавник – всякие случайные брёвна и прочий дрейфующий хлам, что, в свою очередь, удобно для разведения костров в случае, если вас застала в дороге ночь, непогода или вы высадились на незнакомый берег, промокли и вам следует обсушиться. Правда, во время прилива такая полоса может оказаться капканом, так как упирается в отвесные скалы, и нужно быть очень осмотрительным, чтобы не быть застигнутым подступаюшим морем.

Что же касается плавника, то о нём стоит рассказать подробнее. Дело в том, что природа Курил не богата на высокоствольный строевой лес, такие деревья только в небольшом количестве встречаются на южных островах или Северном Сахалине. Большей же частью – кривой березняк и ольховник, тонкоствольный бамбук и перепутанный между собой стланик, уж совсем не пригодный для какого-либо строительства. Редко-редко в укрытых от ветра долинах, за горными хребтами, защищающими от сильных ветров и туманов, может встретиться прямое дерево. Ель или берёза до десятка метров высотой – великая ценность, дома же здесь, в основном, строят именно из плавника – древесины, выбрасываемой на берег морем. А в море плавник поступает преимущественно через большие реки, которые в половодье несут много подмытых водой деревьев. Брёвна также попадают в море из рек, по которым его сплавляли и где растут рослые деревья: в основном – из Сибири, с Камчатки, из Японии и Америки.

Бывает, широкая песчаная полоса берега бесконечной лентой тянется на многие километры, ещё более расширяясь в отлив, и ничто не задерживает на ней взгляд кроме этого сухого белого плавника, обглоданного морем. Попадаются сучковатые гладкие коряги, идеально отшлифованные водой и песком, доски, у которых будто специально обтёсаны и закруглены острые края, и даже целые брёвна, что всосались накрепко в песок, иногда – торчком, и на них любят отдыхать чайки, которые отрешённо сидят, смотрят на море и почему-то не произносят ни звука.

Само слово – «плавник» околдовывало необычностью своего звучания, схожего с чем-то диким и морским. Ещё недостаточно познакомившись с этим удивительным краем, я думал что плавник – это большие высохшие плавники каких-то диковинных морских рыб или животных, которые во время шторма выбрасывает на берег и они там долго лежат и сохнут на солнце, обдуваемые ветром, пока не побелеют… Невероятным представлялось однажды высадиться на такой пустынный морской берег и обнаружить там этот чудесный плавник.

Ещё я думал, что плавником могут быть кости каких-то гигантских морских животных, и при этом мне почему-то сразу воображались акулы с китами. Самого животного уже давно нет, - погибнув, оно было выброшено на берег и растерзано птицами, лисами и песцами, а скелет сохранился. Морские волны постепенно разбивали его крепкий остов, хищники растаскивали по всему берегу, и так эти выдубленные солью и ветром кости оказались повсюду, вызывая интерес и недоумение своими формами и цветом.

Только проработав в море какое-то время, узнал я, что плавник – обкатанное и выморенное в морской воде дерево, очутившееся однажды на берегу. Море потрудилось над ним так тщательно, что отшлифовало его до белизны и гладкости кости. Топить им костёр можно вечно, ибо спрессовавшееся, выдубленное солью и почти окаменевшее, дерево, кажется, не сгорает!

Набредёшь на такой сияющий неестественной белизной предмет, торчащий из песка, взвешиваешь на руке, разглядываешь, и к удивлению своему понимаешь: это всего лишь кусок дерева, вернее – его выбеленная и высушенная суть, которую не в силах было уничтожить даже море. Оно только видоизменило дерево, превратив его, действительно, в крепчайшую костяную структуру, напоминающую, скорее, моржовый клык… Так вот, оказывается, что такое «плавник», думаешь ты: обыкновенное дерево, благодаря морю ставшее необыкновенным!

По усеянной битым ракушечником и плавником лайде в основном и осуществляется всё движение на берегах Берингова, Охотского и Японского морей…Идти бывает очень нелегко, ноги постоянно оскальзываются на мокрых камнях, представляющих из себя порой невообразимые нагромождения, будто наваленные неведомым великаном, а то случаются береговые отрезки с перемолотым морем ракушечником вперемешку с песком и мелкой галькой, и в таком мокром месиве сапоги обычно вязнут как в болоте, а потом опять тянутся осклизлые и острые камни, вмиг сбивающие дыхание, когда приходится перепрыгивать с одного на другой, и ты бредёшь тяжело, обливаясь потом и задыхаясь, и надеешься, что за следующим мрачным мысом – камней будет поменьше… Берега дальневосточных морей, как правило, схожи в своём строении: крутые сопки чередуются распадками, а бухты разграничены каменными мысами, что тянутся один за одним и, кажется, никогда не прекратятся.

Море с такого берега видится тоже холодным, серым, неприютным. Волны озлобленно бьются о его неприступные скалы, будто не в силах постигнуть: зачем они это делают? Остановившись передохнуть, взглянешь направо – тянутся бесконечные угрюмые мысы, посмотришь налево – та же неутешительная картина… Тут, на диком дальневосточном берегу, тобой поначалу овладевают тяжёлые думы, но пристально вглядываясь в бушующее море и вслушиваясь в его грозный гул, ты неожиданно ловишь себя на ощущении, что стоял бы так без конца, теряясь в догадках, - чем приманивает тебя это однообразное движение волн, их мерный рокот, и неизменная на протяжении бесконечных километров прибрежная полоса – лайда?

Людей здесь нет вовсе или почти нет. На весь пустынный остров, если вы оказались на Курилах, Шантарах и Командорах, либо на каком-нибудь удалённом от жилья сахалинском мысу приходится, как правило, один маячник, которому обычно помогает нести службу супруга, и больше никого. Всё вокруг очень просто и первозданно.

Не покидает ощущение, что серо-коричневые сопки и изредка сменяющие их чёрные скалы будто подкрадываются к воде, но заглянув в её мутные волны, снова незаметно отодвигаются, вспомнив, видимо, как это всё однообразно и, вобщем-то, порядком им надоело. Смотришь и думаешь, что нет на свете более обыкновенных мест, однако же – каковы они, эти сахалинские берега, описать ты не в силах. Берега притягивают именно этим своим однообразием, и одновременно ничего вроде бы не открывают, так что недоумеваешь: чем же зачаровывают тебя эти загадочные дальневосточные земли?

И всё-таки ты почему-то пристально всматриваешься в хмурые берега, как будто пытаешься увидеть то, чего здесь просто не существует. Потребность ли это в более насыщенном красками пейзаже или, наоборот, твоя не знающая покоя проницательность, желание всё видеть, чувствовать и постигать, - ты не находишь ответа. Странное ощущение переживаешь ты, когда находишься здесь и, действительно, не можешь отчего-то не постигать суть удивительного острова – Сахалина, его угрюмых туманных берегов.

Берега так невыразительны, что, кажется, застыли, и только струящаяся под бортом тускло-серебристая вода даёт понять, что судно всё же движется. На фоне этих безмолвных берегов ход его представляется неуклюжим, как бы через силу. В сыром воздухе завязли жалобные вскрикивания редких чаек… Серо, пасмурно, тоскливо, и всё же чем-то эти берега завлекают.

Только лунной ночью хмурые сахалинские берега светлеют, ровно очищаются от туманного грязного налёта, и ощущение ущербности от этих мест пропадает. Днём было грустно, веяло невыразимой безысходностью и тоской, а теперь – хорошо, даже как-то покойно становится на душе.

Природа острова, как на юге, так и в средней его части по западному побережью не отличается большим разнообразием. Она уныла, почти на всём своём протяжении западный берег Сахалина вообще обходится без какой-либо растительности, исключая траву. Частое присутствие туманов съедает буйство природы, присущее острову в его глуби, где травы поражают своим ростом, особенно в низменных долинах и распадках. Идя на судне вдоль западного побережья и изредка взглядывая на сменяющие друг друга голые, лобастые сопки и обрывистые угольные скалы, на душе постепенно возникает чувство безысходности и скуки, после чего вообще пропадает желание изучать эти невыразительные места.

Здесь, в средней части Сахалина, и ещё севернее - по его западному побережью, деревья встречают серьёзного врага в лице неблагоприятной почвы, представляющей из себя вершок-другой перегноя, а подпочва – галька, которая в жаркие дни нагревается так сильно, что сушит корни растений, в дождливую же пору не пропускает влаги, так как лежит на глине, и предполагает гниение корней, их неразвитость. Оттого и олицетворением сахалинского берега, на большей его части, является мелкоствольная, корявая, даже будто иссохшая лиственница, которой не даёт развиться эта самая подпочва, не пропускающая воду. Лиственница здесь служит признаком захудалости всего климата острова, где она чаще портится, не дожив до старости, и совершенно несравнима с нашей уральской или сибирской красавицей. Без вреда для себя на такой почве могут уживаться лишь растения с крепкими, глубоко сидящими корнями, как, например, лопух, без которого невозможно представить островную растительность.

Чем выше к северу, особенно в районе посёлков Мгачи, Танги, Хоэ, Трамбаус и Виахту, тем природа становится ещё печальнее и беднее. Невысокие волнообразные возвышенности вдоль берега напоминают наносы песка и глины, иногда неожиданно обрывающиеся. В основном же, на всём своём скудном протяжении, западный берег являет собой совершенную тундру, вернее даже невзрачную равнину, которую изредка украшают полоски невысокой лиственницы или чахлого кедрового стланика, беспомощно стелющегося по земле. Местами оживляют вид островки сахалинского бамбука, но и они малорослы, прибиваемые нескончаемыми ветрами. Только на северном конце острова, на полуострове Шмидта, местность вновь делается холмистою, природа на нескольких десятках километров неожиданно преображается в сосновую, еловую и лиственничную чащу с таинственными речными распадками, поросшими сочными травами, деревьями, увитыми лианами, и душа как-то незаметно успокаивается.

В самой северной своей части берег полуострова Шмидта утёсист, местами встаёт стеною, которая лишь изредка прерывается понижениями в узких ущельях, и вскоре опять взлетает кверху, внизу же, в затиснутых камнями тёмных гротах бьются неудержимые волны. А в том месте, где северная оконечность острова сужается, будто затянутая верёвкой горловина огромного вытянутого мешка, начинается низменный песчаный берег, простирающийся далеко на юг, куда не хватает взора. Сменяющие друг друга песчаные холмы, разные по высоте, и почти отвесные отвалы из песка и глины, несмотря на явную схожесть, представляются, между тем, достаточно живописными, если светит солнце. Сахалин вообще неповторим в этой простой и трудно описуемой живописности, но понимаешь это далеко не сразу, только отдав ему всю душу.

И всё-таки во всём природном облике Сахалина чувствуется какая-то надтреснутость, необъяснимая недоговорённость, - будто кто-то неизвестный и очень могущественный распорядился не быть острову прекрасным краем, а человеку обязательно надлежит превозмогать суровый островной характер. Берега Сахалина на большем своём протяжении выглядят действительно очень негостеприимно, за весь апрель-май, когда мы обычно начинали работу в Татарском проливе, здесь может быть случалось два-три солнечных дня, и вообразите себе – какого нам приходилось в эту пору, да ещё под водой!

Берег Сахалина у Александровска-Сахалинского, расположенного как раз в средней части острова, произвёл на Чехова очень удручающее впечатление, особенно, мыс Жонкиер, своею тёмной тяжёлою массой выдающийся в море… Берег совсем отвесный, с мрачными ущельями и угольно-чёрными пластами не вызывал ничего кроме растерянности. Каторжане, которых ссылали в те времена на остров, впервые завидя его неприветливые берега – плакали… И всё-таки именно эти, удручающие своим мрачным видом берега с обычными для них ветрами, промозглыми туманами и волнами через оголяющиеся в отлив острые камни, меня очевидно, в глубине души, радовали…

К тому же, когда выглядывало редкое солнце, - то, что совсем недавно пугало и наводило полное уныние, уже не производило такого удручающего ощущения. Напротив, поблескивающая на такелаже судна роса, лёгкая туманная дымка и розовеющий воздух, пронизанный несравнимой ни с чем морской свежестью, создавали удивительную картину первозданности этих удалённых от мира человека мест, чем-то необыкновенно завораживая. Хотелось заглянуть за эти чёрные скалы: что там, в глубине острова, который начинал представляться загадочным животным, растянувшимся у самого океана на сотни морских миль с юга на север…

Впрочем, берега здесь опасны, потому что обрывисты и имеют перед собой широкую полосу каменистых подводных рифов. В отлив зазубренные верхушки этих бесконечных подводных нагромождений значительно оголяются, угрожающе предостерегая тех, кто осмеливается приближаться к берегу, в прилив же скрываются, не теряя при этом своей коварно подстерегающей сути. Их трудно угадать, между ними невероятно сложно лавировать даже на лёгком боте, и лучше всего наблюдать издали – как вспениваются над опасным местом мутновато-серые буруны и тотчас гаснут. Коварство этих подводных банок испытало на себе не одно судно.

Во время хорошего шторма волны, расшибаясь об отвесные каменистые стены, достигают порой чуть ли не самого их края, и от этих многолетних ударов скалы постепенно трескаются и осыпаются. Иногда в отколовшихся кусках горной породы попадаются различные древние отложения – отпечатки папоротников, рыб, насекомых или ракушек. Особенно часто такие находки попадаются именно у мыса Жонкиер, отличающегося своей высотой и монолитностью, таящего в себе множество неразгаданных тайн.

А порой берег Сахалина на всём своём протяжении столь низок, что виден только в близком расстоянии, но и находясь от него неподалёку – с трудом обнаруживаешь отличительные места. Правда, там, где берег горист – ряды всё новых гор открываются вашему взору, но ни одна из них не запоминается ни особенною высотою, ни видом. Берега Сахалина или низменны, незаметны, или однообразно утёсисты и всегда приглушённо жёлтого, грязновато-бурого цвета.

Строение западных берегов Сахалина, впрочем, как и восточных, в значительной степени связано с особенностями строения прибрежной суши. Так, в непосредственной близости от моря, почти вдоль всего острова, простирается Западно-Сахалинский хребет, то приближаясь вплотную к берегу, то несколько отступая вглубь, и соответственно, там, где морем срезаются отроги гор, берега высоки и обрывисты, а где к морю подходят пологие склоны предгорий, берег снижается.

Смотришь на этот пустынный, безжизненный берег, который то однообразно высокий, то неизменно низкий, и не находишь в нём ничего примечательного. Пытаешься всмотреться во внутренность острова, в покатые безликие горы, которые покрыты скорее мраком, чем как-то освещены, и опять ничего не обнаруживаешь. Наводящая грусть удручённость Сахалина повсюду, но именно в ней постепенно угадывается скрытый свет, который придаёт острову глубину и создаёт его суть. Мрачность света, если хотите, но не отсутствие его, - лицо этого необыкновенного острова, совершенно неповторимого, по-особенному одинокого и почему-то родного. За этот брезжущий во мраке свет Сахалин и стал особенно любим мною, однажды войдя в сердце болью радостного постижения. Угрюмый, когда-то кандальный остров пробудил во мне сначала робкое, а затем – неистребимое чувство признательности ему, даже – преданности, которое со временем только крепло, становясь непоколебимым.

Чем ещё интересна береговая линия Сахалина?

Почти на всём протяжении западного побережья встречаются чистые песчаные пляжи, ширина которых на разных участках колеблется от пяти до двадцати пяти метров. Но мощность песчаных накоплений незначительна, такие пляжи, как правило, кончаются у самого уреза воды, а местами из-под песка обнажаются коренные скалистые породы, похожие на неуклюжих старых моржей или сивучей, которые будто задремали под усыпляющий шёпот набегающих волн и ничего их здесь не тревожит.

Для западного берега Сахалина характерно и обильное расчленение берега молодыми распадками и небольшими речками, которые очень часто открываются к морю висячими устьями, образующими водопады. Водопады худосочные, к тому же – не высокие, и вода ниспадает вниз почти неслышно, рассыпаясь в мелкие брызги о выступающие из моря камни. Смотришь неотрывно на такой водопад и вскоре подступает ощущение необъяснимой неудовлетворённости, как и от значительной части береговой полосы острова. Водопад будто завис в воздухе от осознания собственного бессилия, ему не хватает внимания могущественного острова, который, кажется, тоже забылся в своих туманных думах…

Ещё береговая линия острова часто образует плавные изгибы, что зависит от характера пород, образующих её. В основном это сланцы, туфы, глины и песчаники, которые легко разрушаются водами суши и морским волнением. Как равномерно море накатывает свои валы – так равномерно и плавно размывается берег, создавая правильно изогнутые и изящные, как линия чаячьего крыла, берега…

Местами мягкая осадочная толща прорвана вулканическими выходами на поверхность твёрдых пород – базальтов, образующих небольшие береговые площадки, а иногда из таких базальтов сложены целые выступы суши, как, например, мыс Ламанон в средней части западного побережья Сахалина. Вообще же, при знакомстве с берегами Сахалина, прежде всего бросается в глаза простота очертаний, и многие отрезки на протяжении десятков километров совершенно прямолинейны. Море тщательно поработало с островными берегами, за тысячелетия срезав большинство их неровностей, будто намеренно оттачивая линии огромного лосося, с которым часто сравнивают Сахалин, и готового устремиться на нерест, к своей северной родине – в одну из многочисленных речек северо-западного Охотоморья…

Вообще, и берег, и остров производят совсем иное впечатление, когда поднимешься на какую-нибудь прибрежную скалу, и твоему взору откроются воды Татарского пролива. Здесь, наверху, тебя уже ничего не сковывает, над тобой не давлеют монолитные угрюмые утёсы и вроде как становится легче дышать. Смотрел бы и смотрел сквозь туманную дымку на шевелящиеся внизу волны, необозримость морского пространства, в отличие от сжатого берега, уже не пугает, и хочется доглядеться до какого-то скрытого во всём этом смысла. Взял бы и полетел, как чайка, над бескрайней водной поверхностью, впитывая её ширь и глубинную тайну, и мысли твои мало-помалу превращаются из береговых, приземлённых – в свободные, морские. Тут только понимаешь, как тяготит человека сахалинский берег и как нелегко не думать на нём о далёкой родной земле.

Далёкий материковый берег как-то неясно манит к себе, и ты вдруг открываешь, что он не менее грустный и тоскливый, чем сахалинский. Тем более, что он хорошо знаком тебе, когда в многочисленных экспедициях от ТИНРО ты проходил на научных судах вдоль него, работал в не менее однообразных и серых бухтах, взирал на унылые тёмные скалы, поросшие чахоточными лиственницами и елями. Порой начинало даже казаться, что не выберешься отсюда уже никогда, как бы твоё сердце не желало свободного полёта.

И вот тогда, только после нескольких лет работы в этих суровых местах, в душе незаметно возникало спокойное преодоление в себе желания непременно когда-нибудь выбраться с острова… Это было осознанное, постепенно выношенное стремление уже во чтобы то ни стало остаться и довести начатое до конца, разобравшись в сути острова, - в его непривлекательных берегах, постоянных туманах, нескончаемых дождях и великом счастье обладания всем этим.

В жизни любого моряка наступает момент, когда путешествие подходит к концу, и он испытывает неодолимую потребность полечиться от дальнего плавания берегом. Ещё немного усилий, может быть – неделя, другая, и вы ступите на берег, дороже которого ничего, кажется, не существует. Как встретит он вас, не укачает ли?

А между тем, по мере приближения, берега родного Сахалина воспринимаются как-то негостеприимно: они выглядят неприступными. Отвесные чёрные скалы, особенно на северо-западной стороне острова, страшат, здесь нет и намёка на признаки жилья, да и кому оно здесь нужно? Изредка на голый берег выходят медведи, время от времени взвизгивают чайки, и опять странная тишина. Кстати, в переводе с языка айнов, населяющих когда-то остров, «Сахалин» означает «чёрная речка», по-видимому, вытекающая из его глубин к морю среди чёрного и серого камня.

Пусто, порой до невозможности голо вокруг, и если вас не занимает этот пейзаж, вы почувствуете потребность спуститься в каюту. Улёгшись в шконку, сразу постараетесь заснуть, но сон не пойдёт к вам. Одеяло покажется слишком жёстким, подушка – неуютной, сбившейся в маленький твёрдый ком, да и на душе – какое-то неясное беспокойство… Так, вроде бы, ничего существенного, а неприятно. Сам не осознаёшь: чего тебе не хватает?

Лежишь, будто ни о чём и не думаешь, но отчего-то опять хочется оказаться поближе к воде. Повертевшись с боку на бок, всё же встаёшь и медленно поднимаешься по трапу, где, конечно, ударяешься о какой-нибудь металлический предмет, в сердцах чертыхаясь. Наверху – ветер, вдали – берега, которые будто тянутся за его устремлениями и трепещут упругой полоской сурового полотна на фоне неуютного морского неба. Но только на мгновение представляется возможность подобного, после чего скалы у горизонта вновь тяжелеют и угрюмо замирают.

Характер здешнего места совершенно очевиден: вглядывание в эти суровые берега не приносит удовлетворения. И всё же привилегия путешественника не позволяет тебе оставаться равнодушным к линии берега. Ты пристально всматриваешься в него и постепенно эта окаменелость оживает, пусть даже ты пока и не получаешь какого-то важного ответа. Главное, что можно не спеша обдумывать свои впечатления, и если даже это – безжизненные утёсы, в них всегда скрыта притягательная тайна.

Как берег ни хорош или, наоборот, ни пустынен, к нему загорается огонёк интереса лишь когда он обитаем. Проходя же вдоль сахалинского берега, жизни не встречаешь, и его немота потихоньку сжимает сердце. Спросить бы у этих понурых холмов и одиноких каменных кряжей, - когда они впервые увидели свет, и что происходило на их долгом веку?

Даже искушённому в путешествиях человеку, жадному до любых знаний вскоре станет скучно среди этих пустынных берегов. Надо быть, наверное, невероятно одарённым и очень чутким, чтобы наслаждаться величием однообразных каменных изваяний, с молчаливым равнодушием взирающим на человека. Неужели он может посчитать горы облизанных морскою пеною камней как нечто близкое для себя и дорогое?

Судя по себе, отвечу: да, может. Здесь, в маленьком уголке России, в десятке тысяч вёрст от нашей столицы, среди неумолчного рокота волн, расшибающихся о необжитый и дикий берег, мне становилось всё более интереснее жить и работать, находя в окружающей природе радость от её постижения, и однажды я вдруг совершенно отчётливо для себя осознал, что нахожусь … дома!


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница