Книга 2 «море моё» Оглавление



страница6/22
Дата27.08.2015
Размер4,63 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

В феврале 1712 года Данила Анцыферов с 25 служилыми был убит камчадалами на реке Аваче, но Иван Козыревский не отказался от затеи побывать на Курильских островах и в 1713 году во главе 55 служилых и 11 камчадалов ещё раз отправился «для проведывания морских островов и Японского государства». Козыревский на этот раз посетил два острова – Шумшу и Парамушир/возможно, побывал и на третьем – Онекотане/. Он составил «чертёж как Камчадальского носу, такоже и Морским островам, коликое число до Матмайского и Нифона островов неведомо…», и собирал ясак, по тем временам невиданный.

Здесь стоит упомянуть несколько слов об Иване Козыревском, как о незаурядной личности, прожившего богатую на события жизнь. В 1717 году Козыревский постригся в монахи и стал монахом Игнатием в Успенской обители – между устьем реки Камчатки и Нижнекамчатским острогом, но однажды неосторожно высказавшись об убийстве Владимира Атласова и о властях на Камчатке, впал к ним в немилость и его арестовали.

В Якутске Козыревскому удалось оправдаться, и в 1721 году он строил Покровский, а в 1722 году Спасский монастырь. Затем он опять попался – присвоил деньги, и в том же Спасском монастыре был посажен на цепь. В 1724 году он бежал, а после побега просился на Курилы и в Японию. В Якутске 6 июня 1726 года с ним беседовал сам Витус Беринг! Козыревский представил Берингу историю проведывания Камчатки, Курил и чертёж Камчадальского носа с Морскими островами, но в экспедицию его не взяли. Вместо Курильских островов Козыревский на судне «Эверс» в 1727-1729 годах ходил по Лене до устья. В 1730 году он поехал в Москву, там добился у сената решения о постройке Успенского монастыря на Камчатке и об ассигновании на это 500 рублей, а затем опять всплыло дело об убийстве Атласова, и как ни доказывал Козыревский, что он хотя и был в заговоре, но сам никого не убивал, - ничего не помогло. Оказавшись в Московской тюрьме, он скончался там 2 декабря 1734 года.

После путешествия Атласова походы русских людей из Якутска на Камчатку стали обычным делом, но все они были сухопутными вдоль берега Охотского моря, в обход Пенжинского залива, и требовали много времени. От Якутска до Анадырского острога только шли полгода! Да и, кроме того, такие путешествия были очень трудны как для самих путешественников, так и для местных жителей, которым приходилось обеспечивать приезжающих всем необходимым. С 1703 по 1716 год по дороге из Анадырска на Камчатку погибло около двухсот человек, поэтому возник вопрос об отыскании морского пути на Камчатку.

В 1713 году Пётр 1 подписал указ об отыскании морского пути на Камчатку, повелев прислать из Петербурга в Охотск опытных мореходов и кораблестроителей, выходцев из Охотска. По размаху принимаемых правительством мер можно было судить о том значении, какое придавалось регулярному мореплаванию из Охотска на Камчатку и обратно. В состав экспедиции вошли: начальник Кузьма Соколов, опытные мореходы во главе с Никифором Треской да 21 служилых с пятидесятником Михаилом Кривоносовым. Экспедиция прибыла в Охотский острог 23 мая 1714 года и весь 1715 год ушёл на постройку лодьи «Восток», длина которой была восемь с половиной саженей, ширина три, осадка три с половиной фута. Эта лодья – была первая, построенная в Охотске, да и вообще на всём море-океане Восточном русскими мастерами-кораблестроителями.

В июне 1716 года экспедиция отправилась в неизвестный путь, не без приключений всё-таки добралась до Камчатки, зазимовала там, а в мае 1717 года пустилась в обратный путь, прибыв в Охотск 8 июля. Морской путь на Камчатку был открыт. А. С. Пушкин писал об экспедиции Соколова-Трески: «Открытие пути через Пенжинское море имело важное следствие для Камчатки. Суда с казаками приходили ежегодно, экспедиции следовали одна за другою, и искать неведомые земли стало проще, для чего необязательно было совершать путешествие до Анадырского острога, а потом ехать через всю Камчатку».

В 1719 году по указу Петра 1 снаряжается экспедиция, в которой впервые участвуют геодезисты, окончившие курс наук в Морской академии, первые флотские офицеры, прибывшие на Тихий океан – Иван Михайлович Евреинов и Фёдор Фёдорович Лужин.

В открытой инструкции от 2 января 1719 года говорилось: «Ехать вам до Тобольска и от Тобольска взять провожатых ехать до Камчатки и далее куды вам указано. И описать тамошние места, где сошлася ли Америка с Азиею, что надлежит зело тщательно зделать не только сюйд и норд, но и ост и вест, и всё исправно на карту поставить». Кроме того, геодезисты имели секретную инструкцию – «… и далее куды вам указано». Курильские острова были особым предметом их исследований.

Плавание было совершено на той же самой соколовской лодье «Восток». Она вышла из Охотска в сентябре 1720 года под командой Кондратия Мошкова и Андрея Буша, благополучно подошла к берегам Камчатки и зазимовала в реке Иче, а ранней весной перебралась в Большерецк.

22 мая 1721 года экспедиция покинула Большерецк и направилась к шестому острову Курильской гряды. Описания этого плавания не сохранилось. О нём можно судить лишь по некоторым документам да по составленной карте. Ясно одно: экспедиция осмотрела первые шесть островов. На острове Райкоке искали таинственную серебряную руду, о которой доносил в своё время Козыревский, пытались найти эту руду на следующих островах, а может быть, отыскивали морской путь в Японию. Геодезисты осмотрели острова Матуа, Расшуа, Ушишир, Кетой и стали на якорь у острова Симушир. Штормом сорвало лодью с якоря, долго носило по морю и на седьмые сутки принесло к острову Парамуширу. Ничего больше не оставалось делать, как идти на Камчатку. В конце июня лодья пришла в Большерецк.

Двадцать лет потребовалось для того, чтобы освоить Камчатку, проложить туда морской путь и нанести на карту Курильские острова, открытые Иваном Козыревским.

В 18 веке наступление русских на Востоке России успешно продолжалось. За кратчайший исторический срок, менее чем за одно столетие, русские землепроходцы сумели пройти всю Сибирь, выйти к берегам Тихого океана, обосноваться на севере Сибири и завершить свои походы крупнейшим географическим открытием Федота Попова и Семёна Дежнёва, подтвердившим предположение, что Азия отделена от Америки проливом.

Но требовалось завершить и научно обосновать все открытия первых землепроходцев в 17 веке. Сведения о великом географическом открытии Дежнёва и Попова в течение длительного времени были похоронены в сибирских архивах. Учёные в России и в Европе не имели ясного представления о том, соединяется ли Азия с Америкой или между ними есть пролив и, следовательно, возможно ли плавание из Северного Ледовитого океана в Тихий океан. Слухи о Японии, Курильских, Шантарских островах, о близком соседстве Америки с российскими владениями доходили до Европы и требовали подтверждения. Россия была жизненно заинтересована в этом. И Пётр 1 незадолго до своей смерти, 23 декабря 1724 года подписывает указ о снаряжении экспедиции, которую должен возглавить офицер русского флота Витус Ионссен Беринг. Причём, в 1724 году Беринг по неизвестным причинам вышел в отставку в звании капитана 2-го ранга, но вскоре специальным указанием Петра был возвращён на флот с чином капитана 1-го ранга.

Экспедиция отправилась из Петербурга в Охотск в начале 1725 года, а прибыла туда только в январе 1727 года. Летом 1727 года спустили на воду построенный в Охотске шитик «Фортуна», другое же судно, названное «Святой Гавриил» - в июне 1728 года. В июле 1728 года экспедиция вышла в море и направилась к устью Анадыря.

Войдя в пролив, называемый теперь Беринговым, и достигнув широты 65градусов 30 минут, Беринг 13 августа собрал совет офицеров, чтобы обсудить, что делать дальше. Из-за густого тумана при прохождении пролива с судна не был замечен американский берег, поэтому нужно было принять решение о дальнейших планах экспедиции.

На совете лейтенант М. П. Шпанберг, назначенный помощником Беринга, предложил плыть на восток до 16 августа и затем повернуть обратно, считая, что если и дальше нигде не будет видно американской земли, то, следовательно, она не соединяется с азиатской.

Другого мнения придерживался лейтенант А. И. Чириков, второй помощник Беринга в этой экспедиции, который настаивал на плавании вблизи берега до тех пор, пока судно не подойдёт к устью Колымы. В этом случае было бы совершенно точно доказано существование пролива между Азией и Америкой. Но начальник экспедиции послушался совета Шпанберга, и «Святой Гавриил», добравшись до широты 67 градусов 18 минут, то есть, находясь уже в Чукотском море, повернул обратно.

В проливе между Азией и Америкой судно снова застиг густой туман, и увидеть берега Америки на этот раз тоже не удалось. В проливе был открыт остров Диомида/на самом деле там два острова и скала; другое их название – острова Гвоздёва/.

1 сентября экспедиция возвратилась в Нижнекамчатск, где и зазимовала. В следующем году Беринг предпринял ещё одну попытку пройти на восток в поисках земли, о которой он слышал от Козыревского, когда был на Камчатке, но помешали сильный ветер и туман. Беринг дошёл морем до Большерецка, а оттуда 23 июля 1729 года прибыл в Охотск. В марте 1730 года после пятилетнего отсутствия экспедиция возвратилась в Петербург.

Несмотря на то, что экспедиция не разрешила окончательного вопроса о существовании пролива между Азией и Америкой, значение её было велико. Беринг представил много очень интересных этнографических сведений о якутах, чукчах, камчадалах, коряках. Экспедиция произвела несколько точных астрономических наблюдений и составила карту Чукотки на основе достоверных данных. В течение пяти лет в судовом журнале накопилось не малое свидетельство о географических открытиях, но труднообъяснимая особенность записей в нём состояла в том, что моряки «Святого Гавриила», за редким исключением, не присваивали собственных названий всем впервые увиденным или положенным на карту географическим объектам, а предпочитали описательные названия: «зюйдовый угол острова высокого, горы каменная» и т. д. Совершенно естественно, что более поздние мореплаватели, в том числе и иностранные, ошибочно считая себя первооткрывателями, давали этим же географическим объектам свои названия…

Первая экспедиция Беринга была разведкой, прологом к дальнейшим исследованиям Северо-Востока Азии. Сам Беринг хорошо это понимал и писал по возвращении, что «Америка, или иная, между оной лежащая земли, не очень далеко от Камчатки…

Не без пользы было, чтоб Охотской или Камчатской водяной проход, до устья реки Амура и далее, до Японских островов, выведывать…

Ежели за благо разсуждено будет, северные земли или берег от Сибири, а именно от реки Оби до Енисея, а оттуда до реки Лены, к устьям оных рек можно свободно и на ботах или сухим путём выведывать».

В этих словах Беринга заключается суть его проекта, поданного по прибытии в Петербург в Адмиралтейств-коллегию и озаглавленного «О мерах к устройству Охотского края и Камчатки, о проведывании пути к Америке и Японии для учреждения с оными странами торговли и о проведывании северного берега Российской империи между Обью и Леной».

В проекте Беринг предусматривал многие мероприятия по устройству Охотско-Камчатского края и Чукотки и выдвигал требование о создании сильного военного и торгового тихоокеанского флота, предполагал устройство в Охотске порта.

Проект был одобрен и 16 марта 1733 года последовал именной указ об организации экспедиции, которая теперь по праву называется Великой Сибирско-Тихоокеанской экспедицией. Начальником её вновь был назначен Беринг, помощниками – прекрасно себя зарекомендовавшие А. И. Чириков и М. П. Шпанберг. Экспедиция эта являлась грандиозным предприятием, общий состав участников её доходил почти до шестисот человек. Главный отряд, называемый иногда Второй Камчатской экспедицией, под непосредственным руководством Беринга и Чирикова должен был отправиться к берегам Америки и исследовать северную часть Тихого океана; отряд, руководимый Шпанбергом, - описать Курильские и Шантарские острова, а затем идти к Японии и постараться завести с японцами дружественные сношения. Кстати, вместе с Берингом в плавание отправился натуралист Стеллер, благодаря которому впоследствии и была названа небезызвестная всем морская корова, а также в отряде находился будущий известный исследователь Камчатки С. П. Крашенинников.

Беринг прибыл в Якутск в октябре 1734 года, ещё раньше туда прибыл Шпанберг, вскоре отправившийся в Охотск подготовить суда, а подготовка в Якутске к отправлению в Охотск всего необходимого продолжалась три года. Достаточно сказать, что для пропитания участников экспедиции требовалось в год 16000 пудов различных продуктов. Доставляли их сначала в Якутск, а оттуда в Охотск. Такие тяжёлые предметы, как, например, железные якоря и бухты каната для кораблей, приходилось распиливать или разрубать на части, перевозить в таком виде в Охотск и там снова соединять или сращивать. Тысячевёрстный путь от Якутска до Охотска таил на каждом шагу опасность. Дорога проходила горными тропами, и пробираться по ним можно было только верхом на лошадях. Таким путём перевозили все грузы. Многочисленные горные речки и реки приходилось переходить вброд. Метеорологические условия тоже были очень сложными.

Все участники Тихоокеанской экспедиции собрались в Охотске к осени 1737 года. Там под наблюдением Шпанберга были выстроены два новых судна: бригантина «Архангел Михаил» и дубель-шлюпка «Надежда», а также отремонтированы старые боты «Святой Гавриил» и «Фортуна», на которых Шпанберг и вышел в плавание к Курильским островам и берегам Японии 18 июня 1738 года.

К началу 18 века берега Японского моря были ещё не обследованы. На картах крайней северо-западной части Тихого океана господствовала необычайная путаница. Некоторые из них изображали восточнее японских островов несуществующую землю Гамы, другие присоединяли остров Хоккайдо к Америке, третьи отождествляли его с Камчаткой. Первое выяснение местоположения островов Японии и их частичная съёмка обязаны трудам именно Великой северной экспедиции. В мае 1739 года М. Шпанберг на трёх судах вышел из Большерецка и подошёл к берегам Японии на широте 39 градусов. Повернув к югу и не найдя никаких признаков земли Гамы, он высадился на берег под 38 градусом 20 минутами северной широты, впервые сделав попытку познакомиться с японцами, принявшими его с большим гостеприимством. Лейтенант Вальтон, командовавший другим судном экспедиции Шпанберга, подходил к японскому берегу под 35 градусом 10 минутами северной широты и обследовал его до 33 градусов 30 минут северной широты. В 1742 году Шельтинг – третий участник отряда Шпанберга – подошёл к восточному берегу острова Сахалин на 50 градусе 10 минутах северной широты и обследовал его до пролива Лаперуза. Эти мореплаватели совершили весьма важные для того времени географические открытия. Они нанесли на карту Курильские острова, доказали отсутствие земли Гамы, нашли путь к Японии с севера и положили на карту её восточные берега. Позднее, в 1745 году, вновь полученные материалы были использованы при составлении Академического Российского Атласа, на котором Курильские острова, берега острова Сахалин и Японии нанесены по данным Шпанберга.

В то время как Шпанберг с товарищами уже начал свои морские исследования, на охотских верфях для главного отряда экспедиции строились двухмачтовые пакетботы «Святой Пётр» и «Святой Павел», которые в июне 1740 года были спущены на воду, а в сентябре вышли в море. Пакетботом «Святой Пётр» командовал Беринг, а пакетботом «Святой Павел» - Чириков. Суда благополучно двигались на юго-восток, чтобы выяснить, существует ли мифическая земля да Гамы, но во время сильного шторма они потеряли друг друга из виду.

Беринг решил двигаться на северо-восток, и после трёхнедельного перехода, находясь в широте 58 градусов 14 минут, моряки увидели на горизонте высокие горы. Это была Америка.

20 июля подошли к острову Каяк/Беринг назвал его островом Св. Ильи/. На берег был послан «для сыскания гавани» Софрон Хитрово с командой из 15 человек. На другой шлюпке на остров был высажен натуралист Г. Стеллер в сопровождении казака Фомы Лепихина. В течение шести часов Стеллер сумел произвести многочисленные наблюдения, собрать богатые коллекции, сделать ценные находки.

Беринг торопился с выходом. Его беспокоил обратный путь. В ответ на нападки Стеллера он с горечью заметил: «… Мы воображаем, что всё открыли, и строим воздушные замки; а никто не думает о том, где мы нашли этот берег? Как ещё далеко нам до дому? Что ещё может с нами случиться? А берег нам незнакомый, чужой, провианта на прозимовку не хватит…».

На рассвете 21 июля пакетбот «Святой Пётр» снялся с якоря и взял курс на юго-запад, придерживаясь берегов Америки. 26 июля прошли близко от острова Кадьяк, который был виден с судна. 2 августа открыли остров Укамок. Условия плавания ухудшились. Из-за недостатка свежей пищи появились больные, началась цинга. В конце августа умер матрос 2-й статьи Никита Шумагин. Его похоронили на одном из островов, названных Шумагинскими. Во время стоянки у этого острова впервые встретились с жителями Алеутских островов – алеутами, которые подъезжали к судну на байдарах. Несмотря на то, что времени было мало, Стеллер, Ваксель и Хитрово сумели и здесь произвести достаточно точные и подробные наблюдения.

Путь от Шумагинских островов к Камчатке становился всё более трудным. Начался сентябрь, а с ним и штормовая погода. С 8 сентября штормы почти не прекращались, а 23 сентября разразился шторм такой силы, что старый штурман Эзельберг, избороздивший все моря и океаны, признавался, что не видывал в своей жизни ничего подобного. Положение судна было тяжёлым. Большая часть команды болела, не хватало воды и продуктов, члены экипажа, даже не больные цингой, были до того измучены качкой, что не могли ничего делать. С каждой новой волной ожидали гибели судна.

Наступил октябрь. Бури не утихали, люди умирали один за другим. К концу месяца скончались от цинги и голода двенадцать человек. Тяжело заболел капитан Беринг. Он не мог подниматься, и управляли судном Ваксель и Хитрово.

Два месяца беспрерывных мучений, когда не было возможности ни лежать, ни сидеть, ни стоять, - в конец измотали людей, да и смерть товарищей угнетала оставшихся в живых. Мало кто надеялся возвратиться на Камчатку. Понятна была поэтому радость, когда 4 ноября увидели перед собой прямо по курсу на расстоянии около 15 миль высокую землю. Всем хотелось, чтобы это была Камчатка. Многие даже узнавали очертания берегов.

Вечером 5 ноября пакетбот «Святой Пётр» выбросило на берег. Это был остров – теперь остров Беринга в группе Командорских островов. Стали готовиться к зимовке: нарыли землянок, запасались топливом. Остров был богат морским зверем. Больше всего пришлась по вкусу морская корова, описанная Стеллером.

Всё было подчинено единственному желанию – выжить. Но был человек, который не только выжил, но и упорно занимался изучением того клочка земли, на который волей судеб они были заброшены. Даже в этих страшных условиях учёный оставался учёным. Этим человеком был Георг Вильгельм Стеллер. Впоследствии он напишет: «Я был один, под открытым небом, должен был сидеть на земле, мне мешали холод, дождь, снег и часто беспокоили звери; у меня не было нужных инструментов, и при том я не надеялся, чтобы когда-нибудь моя работа сделалась известной и принесла кому-нибудь пользу». А сделать он успел многое. Менее чем за год учёный собрал большой гербарий и описал 224 вида растений. Чтобы оценить это, следует напомнить, что сейчас полный список всей флоры островов насчитывает около 400 видов. Здесь же, на острове, им была написана работа «О морских животных», в которой он впервые описал легендарную морскую корову, сохранившуюся только на этих островах и впоследствии выбитую поголовно. Ныне это единственное подробное описание громадного животного.

Такие тяжёлые испытания были уже не под силу больному шестидесятилетнему капитан-командору Берингу, и 19 декабря 1741 года он скончался. «В яме/землянке/, в которой он больной лежал, песок со сторон всегда осыпался, заваливая у него ноги, коего он напоследок больше огребать не велел, сказывая, что ему от того тепло, а впрочем де он согреться не может. И так песку на него навалилось по пояс; а как скончался, то надлежало его из песку вырывать, чтоб тело пристойным образом предать земле», - вспоминал Г. Ф. Миллер.

Сорок шесть человек благополучно перезимовали, а весной 1742 года из остатков пакетбота и из плавника начали строить новое судно, которое летом было готово. 13 августа вышли к берегам Камчатки, а 26 августа почти на вёслах вошли в Петропавловскую гавань, где все считали их погибшими.

Стеллер был незаурядным учёным и необыкновенно трудолюбивым человеком. После столь трудной зимовки он, будучи больным, всё же нашёл в себе силы продолжить исследования на Камчатке, где сменил Крашенинникова. Уже возвращаясь в Петербург, он успел завершить свой последний труд «Путешествие от Камчатки к Америке вместе с капитан-командором Берингом». Но силы были подорваны, и уже ничто, даже работа не смогли поддержать его. Стеллер умер в Тюмени в 1746 году, так и не добравшись в столицу и не увидев опубликованными свои труды.

Разлучившись с Берингом 20 июня, Чириков продолжал путь самостоятельно сначала на восток, а потом на восток-северо-восток. 15 июля увидели землю. В журнале Чирикова есть запись: «В 2 часа пополудни впереди себя увидели землю, на которой горы высокие, а тогда ещё не очень было светло, того ради легли на дрейф; в 3-м часу стало быть землю свободнее видеть». Это была Америка. Пакетбот находился вблизи мыса Аддингтона острова Бейкер в широте 55 градусов 20 минут. Чириков послал к берегу шлюпку со штурманом А. М. Дементьевым. Она не вернулась. Искали её неделю и затем послали вторую – с боцманом Сидором Савельевым. Но не возвратилась и вторая шлюпка. Гибель посланных так и осталась загадкой.

Чириков долго ещё был у берегов Америки, но продовольствие кончалось, и 6 августа пакетбот пошёл к Камчатке. На обратном пути открыли несколько островов Алеутской гряды: Умнак,Уналашку и другие. 20 сентября с острова Адак в группе Андреяновских островов приезжали на байдарах «американцы». В начале октября был открыт остров Агатту из группы Ближних островов. Чириков, как и многие из команды, был болен. Пакетбот вёл штурман Иван Фомич Елагин. Вскоре умерли офицеры И. Чихачёв и М. Плаутин. Лишь 22 октября удалось войти в Петропавловскую гавань. Из 75 человек возвратилось 51, а из офицеров только двое – Чириков и Елагин.

После смерти Беринга экспедицию возглавил Чириков, который ходил на поиски пакетбота «Святой Пётр», был рядом с островом Беринга и не знал, что там лихорадочно готовятся, строят судёнышко, чтобы добраться до Камчатки. Так ему и не удалось найти товарищей – они добрались сами.

Героическое плавание русских моряков завершилось открытием Северной Америки со стороны Тихого океана и открытием Алеутских островов, а отряды Великой Сибирско-Тихоокеанской экспедиции в это время заканчивали свои работы по описи всего северного побережья Сибири. Инициатор, организатор и руководитель экспедиции Витус Беринг до конца исполнил свой долг перед Родиной. На всех картах мира море, по которому он плавал, носит имя Беринга; пролив между Азией и Америкой назван Беринговым, острова, куда выбросило пакетбот «Святой Пётр», называются Командорскими, а остров, где отважный капитан-командор нашёл вечный покой, именуется островом Беринга.

Привлекая к себе пристальное внимание отважных русских путешественников, смелых и предприимчивых землепроходцев – людей, бескорыстно преданных делу служения своей отчизне, Дальний Восток начинает будоражить умы и у деятелей культуры. Желание проникнуть в дальневосточные земли морским путём высказывают в 18 веке – М. В. Ломоносов, а в 19 веке – Д. Н. Менделеев, представляя правительству свои докладные записки. Так, к экспедиции капитана Чичагова, состоявшейся в 1765 году, М. В. Ломоносов подготовил «Примерную инструкцию морским командующим офицерам, отправляющимся к поисканию пути на восток Северным Сибирским океаном», в которой присутствовала любопытная деталь: Ломоносов предлагал «для признания в близости земель взять со Шпицбергена на каждое судно по нескольку воронов или других птиц, кои на воде плавать не могут, и в знатном отдалении от берегу пускать на волю. Ибо когда такое животное увидит землю, в ту сторону полетит; а не видя земли и уставши опять на корабль возвратится».

Очень трогает и поэтическое высказывание Михаила Васильевича об освоении русскими Тихого океана, которое он написал в 1752 году:

«Напрасно строгая природа

От нас скрывает место входа

С брегов вечерних на восток.

Я вижу умными очами:

Колумб российский между льдами

Спешит и презирает рок».

Главное, что в его словах звучит удивительная радость: Тихий океан открывают отважные люди, которые описывают свои открытия в воспоминаниях и отображают в картах, и то, что его соотечественники побывали на краю Земли первыми – его необыкновенно воодушевляет.

Хвала неукротимому человеческому духу, и морю, и всей Природе за то, что были Семён Дежнёв и Михаил Васильевич Ломоносов, Василий Поярков и Иван Козыревский, Витус Беринг и Георг Вильгельм Стеллер! Они обессмертили свои имена только тем, что были честными по отношению к самим себе и самому главному в жизни, на свой страх и риск устремившись в неведомые дальневосточные земли. «Государству не может быть инако яко к пользе и славе, ежели будут такие в нём люди, которые знают течение тел небесных и времени, мореплавание, географию всего света и своего государства», - было записано в Регламенте Академии Российских наук в 1747 году. Будьте же честными по отношению к себе и вы, все читающие эти строки, и подумайте о том хорошем, чего вы всегда желали достичь, но по каким-то причинам не совершили этого.

Но, несмотря на подвиг отважных участников Великой Тихоокеанской экспедиции и её замечательные итоги, открытия Дальнего Востока на этом не прекратились. Историю освоения Охотского моря, его побережий в 18 веке невозможно представить и без имени Фёдора Ивановича Соймонова – учёного-гидрографа, администратора и политика, ещё в 1722 году предлагавшего Петру 1 заняться исследованием Северо-Востока России. В своё время Соймонова приговорили к смертной казни по обвинению в государственной измене, но затем сослали на Дальний Восток. В сентябре 1741 года бывший коллежский прокурор, виднейший гидрограф и картограф России, автор крупных трудов по теории и практике мореплавания, составитель атласов Каспийского и Балтийского морей в качестве колодника прибыл в Охотский острог. Вскоре, однако, он был помилован и возвратился в подмосковную деревню. Через 11 лет вынужденного бездействия он вновь принимается за дело. На 61-м году жизни Соймонов возглавил Нерчинскую экспедицию с целью возобновления работ камчатских экспедиций Беринга. Для России в тот исторический момент стало крайне необходимо обеспечить беспрепятственные плавания по Амуру и морем к Охотскому и Удскому острогам. Предстояло войти в контакт с жителями новых, неизвестных ещё мест, и склонить их в подданство российское.

Кстати, русские казаки, собирая с местного населения ясак, в то же время брали их под свою защиту от японских и американских браконьеров. Многие айны, например, уже во время плавания Шпанберга в 1739-40 годах были обращены в христианство. По ревизии, проведённой в 1781-87 годах, все айны Курильских островов считались православными.

Особые интересы царского правительства на Дальнем Востоке привели даже к отмене в 1779 году всяких сборов ясака с населения Курильских островов и Приамурья. «Курильцев, - писала Екатерина 11, - оставить свободными и никакого сбору с них не требовать, да и впредь обитающих тамо народов к тому же не принуждать…»

Что же касается Фёдора Ивановича Соймонова, то став сибирским губернатором, он прилагает много усилий к развитию судоходства по Охотскому морю и северной части Тихого океана, изучению Курильских островов, и специализации хозяйствования на Северо-Востоке России с учётом размещения местных природных ресурсов. Вернувшись в Москву, он предлагает правительству проявить заботу об интенсификации земледелия на Камчатке.

Вообще, по праву первооткрывательства, новые земли, а также вновь открытые Алеутские острова и Шантары, вместе с островом Ионы, обнаруженным к северу от Сахалина экспедицией И. И. Биллингса и Г. А. Сарычева, естественно становились собственностью России. Общая их площадь поражала современников своими размерами: она составляла свыше полутора миллионов квадратных километров! Полвека спустя, в 1799 году, для освоения богатств этого огромного края по инициативе «Коломба росского», рыльского купца Григория Шелихова – человека большого, государственного кругозора, основывается Российско-Американская компания, в последующем способствовавшая укреплению позиций России на тихоокеанских берегах, а также географическому изучению и освоению этих территорий. Имея право «… на монопольное использование как прежних русских открытий в северной части Тихого океана, так и на дальнейшие открытия, торговлю и освоение земель, не занятых другими державами, от 55 градуса северной широты на американском побережье до Берингова пролива и за оный, а также на островах Алеутских, Курильских и других», она надолго становится самым восточным российским форпостом. И хотя главной своей целью вновь утверждённая компания ставила в первую очередь получение пушнины и промысел морского зверя, она в тоже время организует заселение Алеутских островов, а также и американского побережья. С этой целью основываются прекрасные гавани: Трёх Святителей, Николаевская, Константиновская, Павловская, Деларовская, Капитанская и другие. Строится крупный порт Ново-Архангельск, закладывается крепость Росс. На огромном американском побережье от Аляски до северной Калифорнии воздвигаются десятки русских поселений, крепостей и редутов.

Предпринимая попытки завести хлебопашество, скотоводство и промыслы, компания в ещё большей степени способствует укреплению позиций России на Тихоокеанском побережье, распространяя тем самым русское влияние на всё северо-западное побережье Америки. Но только ли русские первооткрыватели обессмертили в походах свои имена, которые были увековечены на географических картах, в названиях островов и заливов, мысов и бухт дальневосточных морей?

Ещё в середине 17 века, в 1643 году, голландцем Фризом был открыт один из островов Малой Курильской гряды – Итуруп. На исходе 18 века в Охотское море заглянули англичанин Кук и американец Броутон, а в водах северной части Тихого океана, примерно в это же время, начинают появляться английские и американские купцы с промышленниками. Выменивая в русских колониях пушнину контрабандным путём и выгодно сбывая её в китайский порт Кантон, они тем самым подрывали традиционное развитие русско-китайской торговли через Кяхту. Кроме того, не довольствуясь контрабандной торговлей, американцы и англичане, снабжая местные племена порохом и свинцом, нередко подстрекали их к вооружённым нападениям на русские поселения.

Когда во Франции уже назревала Великая буржуазная революция, 1 августа 1785 года из гавани Бреста, расположенного на французском Атлантическом побережье, отправились в научное кругосветное путешествие два фрегата – «Буссоль» и «Астролябия», возглавляемые известным французским учёным Жаном-Франсуа Лаперузом, чтобы через несколько лет на картах Дальнего Востока появились имена его отважных соратников – Крильон, Жонкиер, Ламанон и Де-Лангль… Кстати, в список участников экспедиции тогда не внесли имя одного из учеников Парижской военной школы, отчего он был сильно опечален, даже разгневан, и это был не кто иной, как Бонапарт…

Из Лоций Японского и Охотского морей, по которым тоже происходило моё знакомство с Дальним Востоком, я узнавал названия неведомых ещё мысов, островов и заливов, сравнивая их впоследствии с увиденным. Благодаря их наименованиям здесь ощущалось постоянное присутствие бесстрашных первооткрывателей, в честь которых они были названы. В этих, казалось бы, не подходящих для французов местах не кто иной, как Жан-Франсуа де Гало Лаперуз проник из Японского моря в Татарский пролив до 51 градуса 30 минут северной широты. Следуя вдоль берега Сахалина от мыса Жонкиер на юг до мыса Крильон и открыв на пути остров Монерон, Лаперуз прошёл между Хоккайдо и Сахалином к Камчатке, откуда уже повёл свои фрегаты к островам Самоа.

Именно он увековечил имена своих соратников и видных людей Франции, придавших впоследствии неповторимый колорит уголку дальневосточной природы. Обнаруженному им у юго-западного побережья Сахалина острову Лаперуз дал имя инженера экспедиции – Монерон. Залив в северной части Татарского пролива получил название благодаря морскому министру Франции – Де Кастри. Нетленный дух члена Туринской академии наук Ламанона до сих пор витает над небольшим мысом в средней части западного побережья острова. Непревзойдённой чести был удостоен капитан одного из судов экспедиции – Де Лангль. И наконец, Крийон – знаменитый французский генерал, участник Семилетней войны – своей дерзостью и умом дал повод обозначить собой на карте южную оконечность Сахалина. Имя самого Лаперуза соединило два достойных друг друга моря – Японское и Охотское.

Наличие французских имён будто обогатило эти берега, вдохнуло в них недостающую жизнь. Но чем дольше находился я там, тем более понимал, как хороши они сами по себе, в своей невзрачной, незаметной красоте.

А между тем освоение этих дальневосточных красот продолжалось, и, конечно, время требовало иных путей освоения неисчислимых богатств удивительного края. Поводом к возникновению русских кругосветных плаваний послужило неудобство снабжения российско-американских владений сухим путём, через Сибирь, и осуществили их первыми капитаны Иван Фёдорович Крузенштерн и Юрий Фёдорович Лисянский. В 1803 году два судна Российско-Американской компании «Надежда» и «Нева» вышли под командой выдающихся мореплавателей в кругосветное путешествие. Экспедиция наряду со многими гидрографическими и океанографическими поручениями должна была доставить посольство в Японию. Обогнув мыс Горн и пересекши Тихий океан, Крузенштерн 2 июля 1804 года прибыл в Петропавловск-Камчатский, отсюда – в Нагасаки, и после пятимесячного пребывания в Японии приступил к съёмке западного берега Японского моря до пролива Лаперуза, чрез который он вышел в Охотское море, продолжая съёмку южного и восточного берегов острова Сахалин.

Кстати, ещё в 1786 году, задолго до плавания Крузенштерна и Лисянского, состоялся указ о снаряжении экспедиции для плавания кругом света. Начальником её был назначен капитан Г. И. Муловской. Но по случаю войны с Швецией и Турцией экспедиция была отложена.

Будучи определённым ещё 15-летним пареньком в Морской корпус с обычными для екатерининских времён грубыми нравами, казённой муштрой и изощрённой бранью, которые неимоверно тяжело переносились подростками и юношами, Иван Фёдорович уже в этих жестоких условиях жил мечтой о морской жизни, о боевых кораблях и дальних плаваниях, о борьбе со стихией и героических подвигах.

Впоследствии, как истинный патриот, он подавал докладные записки царю Павлу 1 о необходимости для России строить корабли на русских верфях в Балтийском море, грузить их всевозможными товарами для Русской Америки и направлять мимо мыса Горн через Тихий океан к Аляске и Алеутским островам. Разгруженные же на Севере суда должны были , по его мнению, принимать пушнину и доставлять её для продажи в Китай, где возможно также закупать китайские товары, затем суда возвращаются в Россию, огибая Африку. Для того времени это являлось необычайно смелым предложением, которое не было услышано, и только при новом царе Александре 1, бывшим даже пайщиком Российско-Американской компании, проект Крузенштерна вспомнили, сам он был вызван из Ревеля и ему предложили отправиться морем в северную часть Тихого океана для установления морской торговли с Китаем и Японией.

Иван Фёдорович тщательно готовился к дальнему плаванию. Помимо экономических целей, он предусматривал обширную научную деятельность экспедиции, а для этого поддерживал связь с Академией наук, был избран в члены-корреспонденты Академии наук и в течение всего трёхлетнего плавания присылал туда свои научные заметки и многочисленные коллекции, вёл переписки со многими русскими учёными.

Иван Фёдорович, как всякий настоящий капитан, любил и уважал русского матроса, ценил в нём умение, сноровку, смелость и выносливость – те качества, которые необходимы моряку. Перед своим кругосветным плаванием, начавшимся 26 июля 1803 года, когда «Надежда» и «Нева» вышли из Кронштадта, он сумел выхлопотать матросам жалованье: 120 рублей в год. В те времена, когда на корабли набирали матросов из крепостных, не справляясь о их желании, это был первый и совершенно исключительный случай. Вся команда была снабжена хорошим платьем. Запасы провизии отличались прекрасным качеством и даже были взяты противоцынготные средства. Вообще, в своих докладных записках Павлу 1, Иван Фёдорович первым предлагает кроме обычных молодых дворян, принимать в морской кадетский корпус ещё по сто человек из других сословий. По мнению Крузенштерна, капитаны флота, из соображений приобретения весьма полезных для государства людей, обязаны выбирать из числа корабельных юнг/подростков/ наиболее способных для определения в корпус.

Каковы же были намерения Крузенштерна в этом первом кругосветном плавании русских моряков к Великому океану? «И так, намерение моё состояло в следующем: обозреть юго-западный и северо-западный берега Японии и определить пролив Сангарский, которого ширина по всем лучшим картам составляет более ста миль, но японцы полагают одну только голландскую милю, или четыре итальянских; исследовать западный берег острова Иессо/Хоккайдо/, отыскать остров Карафуто, который по японским картам должен находиться между Иессо и Сахалином и которого существование казалось мне весьма вероятным; описать с точностью сей пролив и исследовать остров Сахалин от мыса Крильон до северо-западного берега, откуда, если найдётся там хорошее якорное место, намерен я был послать баркас в канал, разделяющий Сахалин от Татарии, дабы, действительно, увериться, возможен или нет проход оным и определить положение устья реки Амура, наконец, пройти новым проливом между Курильскими островами севернее канала Буссоли. Таков был мой план, который удалось исполнить счастливо, хотя и несовершенно. Не нашед безопасного якорного места у берегов Сахалина, увидели мы, что посылка баркаса сделалась невозможною и внимания достойное исследование осталось неисполненным. Основательное определение западного берега Японии и пролива Сангар должно быть предоставлено пользующимся японскою благосклонностью голландцам, которым, может быть, теперь не поставлено будет в преступление, если осмотрят берега своих приятелей. Берег Кореи от 36 до 42 градуса широты, в настоящее время благодаря предприимчивости европейцев, не останется, конечно, долго в неизвестности. Торговля с населяющим оный до ныне незнакомым народом обещает такие выгоды, которых тщётно искать в Японии. Обстоятельнейшее исследование восточного берега Иессо и дальнейших к югу островов Курильских, конечно, будет довершено нашими мореплавателями».

Так писал И. Ф. Крузенштерн, так он мечтал и осуществлял свои мечты, и я глубоко признателен этому человеку за то, что он был. Я бы, наверное, отдал многое, чтобы стать участником его кругосветной экспедиции в качестве обыкновенного матроса, чтобы воочию насладиться лицезрением множества китов возле берегов южного Сахалина, где их сейчас практически встретить невозможно… «Даже и малый залив Лососей наполнен был ими столько, что с осторожностью должно было ездить на берег. Корабль наш при входе в залив и выходе из оного окружён был китами. В заливе Терпения видели мы оных едва ли не более», - писал Иван Фёдорович в своей книге «Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях «Надежда» и «Неве». Разве не стоит хотя бы одно это того, чтобы перенестись на двести лет раньше и оказаться с Крузенштерном и его товарищами там, в бухте Лососей, в самой южной части Сахалина?!

В отношении Курильских островов следует заметить, что благодаря плаванию Крузенштерна он открыл среди них четыре каменных острова, названные им «Каменные ловушки». Течение около них было настолько сильное, что при свежем ветре и ходе 8 узлов корабль не только не двигался вперёд, но его даже относило на подводный риф. Теперь на карте Курильских островов можно видеть проливы Надежды и Крузенштерна, острова Ловушки – память о работе экспедиции в этом районе.

Правда, основываясь на исследованиях уважаемых Иваном Фёдоровичем Броутона и Лаперуза, считавшими, что Сахалин – полуостров, а также собственных неудачных попытках Крузенштерн тоже ошибочно пришёл к выводу, что Сахалин – полуостров и соединяется с материком низменным песчаным перешейком. Он не обратил должного внимания на старые карты Сарычева, составленные им в результате путешествия в 1785-1793 годах, на которых Сахалин был показан островом, и даже сам Г. А. Сарычев, отличающийся большой скрупулёзностью и точностью в своём «Атласе северной части Восточного океана», изданном в 1826 году, показал Сахалин/ссылаясь на Крузенштерна и доверяя его авторитету умелого мореплавателя/ полуостровом. Эта ошибка была окончательно исправлена лишь в 1849 году Геннадием Ивановичем Невельским.

Кстати, здесь следует отметить отношение Крузенштерна к названиям посещённых им островов. Иностранцы обычно давали какие-нибудь свои названия вновь открываемым островам в честь святых или покровителей. Однако, из-за плохой информации и ненадёжных определений их положения, бывало, что одни и те же острова получали разные названия, вследствие чего возникала путаница, карта была усеяна множеством несуществующих островов, которые затем постепенно стирались с неё. Крузенштерн правильно считал, что называть острова надо, по мере возможности, местными названиями, под которыми они значатся у туземцев – тогда будет гораздо меньше неразберихи. Начиная с Крузенштерна, так и делали все русские мореплаватели, которые открыли немало новых островов.

В дальнейшем, после путешествия «Надежды» и «Невы», продолжавшееся 3 года и 12 дней, в первой половине 19 столетия русские совершили ещё около 40 кругосветных плаваний – значительно больше, чем англичане и французы, вместе взятые, и многие из них, такие как Ф. Беллинсгаузен, Ф. Литке, О. Коцебу являлись участниками легендарного плавания И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского.

Героическую эпопею представляет собой также плавание к берегам Сахалина и Курильских островов Гавриила Ивановича Давыдова и Николая Александровича Хвостова. В 1802 году они поступили на службу в Российско-Американскую компанию и прибыли на Камчатку. В том же году на шхуне «Святая Елизавета» эти офицеры совершили переход в Русскую Америку и обратно. В 1802-1803 годах они составили описание островов Алаид, Парамушир, Ширинки, Маканруши, Онекотан с проливами между ними. В 1803-1804 годах они через Сибирь добрались до Петербурга, затем вернулись обратно на Камчатку, а в следующем году на судне «Святая Мария» совершили вторичное плавание в Русскую Америку.

В это время Николай Петрович Резанов – дипломат, которого Александр 1 назначил посланником в Японию для установления дипломатических отношений, один из инициаторов учреждения Российско-Американской компании, находился на Камчатке и разрабатывал план постройки большого порта на острове Уруп с тем, чтобы связать Аляску и Курильские острова с заливом Анива на Сахалине. Получив сведения, что японцы захватили острова Кунашир, Итуруп и хозяйничают в заливе Анива, Резанов, зная самоотверженность офицеров Хвостова и Давыдова, поручает им изгнать захватчиков.

В октябре 1806 года Хвостов на бриге «Юнона» подошёл к заливу Анива, высадился с небольшим отрядом на берег и обезоружил японский гарнизон. Всем японцам он предложил покинуть русскую землю и никогда не появляться здесь, кроме как в целях торговли. Обнаружив на берегу незаконно построенные склады, он сжёг их, а запасы риса и соли раздал айнам.

8/20/ октября 1806 года команда «Юноны» в присутствии большого числа айнов на берегу Анивского залива вблизи нынешнего селения Южное установила русский государственный флаг. Старшине айнского селения Хвостов выдал свидетельство, в котором говорилось: «1806 года октября 12/24 российский фрегат «Юнона», под начальством флота лейтенанта Хвостова, в знак принятия острова Сахалина и жителей оного под всемилостливейшее покровительство российского императора Александра Первого, старшине селения на западном берегу губы Анивы пожаловал серебряную медаль на Владимирской ленте. Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего принимать за российского поданного. Подписано: Российского флота лейтенант Хвостов. У сего приложена герба фамилии моей печать».

Весной следующего года Хвостов и Давыдов вышли из Петропавловска на судах «Юнона» и «Авось», чтобы утвердить права России на южные Курилы. Как выяснилось позднее, японцы, прослышав после приезда Резанова о богатствах открытых русскими островов, уничтожили на Кунашире и Итурупе наши государственные знаки, убили несколько зверопромышленников и всячески притесняли айнов, называвших себя русскими поданными.

На Итурупе Хвостов и Давыдов, высадившись с горсткой храбрецов, обратили в бегство японский гарнизон. Восстановив государственные знаки на Итурупе и других южных островах Курильской гряды, русские моряки отправились на исследование Хоккайдо. Побывав ещё раз на Сахалине и убедившись, что японцы туда не возвращались, Хвостов и Давыдов вышли в Охотск.

К слову будет замечено, оба отчаянных морехода – Давыдов и Хвостов, пройдя моря и океаны, несуразно погибли не где-нибудь, а в родном Петербурге в 1809 году. Давыдов с Хвостовым допоздна засиделись у друзей по Русской Америке – натуралиста Г. И. Лангсдорфа и судовладельца Вульфе. Возвращаясь домой, мореходы не успели перейти через Неву – мост уже развели. И тут Давыдов подбил Хвостова на очередное безрассудство: давай перепрыгнем! Но друзья не рассчитали прыжка, и оба утонули в Неве, в своё время беспрепятственно преодолев необъятные пространства Тихого океана…

В 1807 году Российско-Американская компания организует вторую кругосветную экспедицию под командой капитана Василия Михайловича Головнина. 29 июня 1807 года шлюп «Диана» выходит из Кронштадтского порта на Камчатку и прибыв в Петропавловск, Головнин свыше двух лет посвящает изучению Камчатки и Русской Америки. 1 мая 1811 года «Диана» отправляется к островам Курильской гряды.

«Работы Головнина, - писал М. А. Сергеев, - составили целую эпоху в исследовании Курильских островов. Им самим и штурманами Хлебниковым и Новицким определены на Южных Курилах 34 астрономических пункта и произведены описи этих островов; до 1870-х годов Курильская гряда всегда наносилась на карту по съёмкам Головнина. Многим обязана ему историческая география островов. Он внёс окончательную ясность в порядковое исчисление и названия островов. Установленное им в полном согласии с историческими данными исчисление сохранило свою силу до сегодняшнего дня. Все названия южных островов были им проверены путём опроса населения - айнов, причём были исправлены ошибки Крузенштерна».

Производя описание этих островов, экспедиция дошла до Кунашира. Здесь в бухте, называемой ныне Залив Измены, Головнин, штурман Хлебников, мичман Мур в сопровождении четырёх матросов и переводчика-айна сошли на берег, чтобы запастись водой и продуктами, но были вероломно схвачены японцами и отправлены на Хоккайдо. Из мести за урок, полученный от Хвостова и Давыдова, японцы всячески издевались над группой Головнина, морили русских моряков голодом.

Помощник и друг Головнина лейтенант Пётр Иванович Рикорд принимал все меры к тому, чтобы спасти товарищей. Три раза на корабле «Диана» он подходил к берегам Японии. Только 23 сентября 1813 года, узнав о разгроме Россией наполеоновских войск и опасаясь прихода русских военных судов, японцы освободили русских моряков, продержав их в плену 26 месяцев и 26 дней.

Прибыв на Камчатку, Головнин сушей добрался оттуда до Петербурга. В 1817 году он был назначен снова начальником кругосветной экспедиции, которую совершил на шлюпе «Камчатка». Описание обоих путешествий и книга члена-корреспондента Академии наук, вице-адмирала, писателя В. М. Головнина о пребывании в японском плену, а также исследования адмирала, академика П. И. Рикорда явились крупным вкладом в русскую и мировую науку.

С 1825 года после того, как Российско-Американской компанией были основаны русские посёлки на Шумшу, Симушире и Урупе, начались ежегодные плавания туда компанейских судов.

В освоении природы Охотоморского побережья можно ещё выделить трудное и опасное путешествие академика А. Ф. Миддендорфа, который в 1842-45 годах на кожаной байдаре совершил смелое плавание по морю вдоль западных берегов к Шантарским островам. Во время пребывания в Охотском море Миддендорфом были собраны богатые коллекции моллюсков и других морских животных, описанные им в трудах, до сих пор представляющих крупную научную ценность. Им же были собраны хорошие коллекции по млекопитающим, птицам и пресмыкающимся. Обработка этих данных позволила составить первое представление о характере фауны побережий Охотского моря.

Интересно, что освоение прибрежной полосы и Охотского, и Японского, и Берингова морей началось именно с моря, а приобрело это изучение масштабность и систему в середине 18 века, когда энергичный и опытный офицер русского флота Геннадий Иванович Невельской в августе 1849 года привёл из Кронштадта к устью Амура парусный транспорт «Байкал».

Невельской досконально обследовал устье Амура, и после многих неудачных попыток ему удалось найти фарватер, соединяющий Японское и Охотское моря, и тем самым исправить неверное предположение своего прославленного предшественника – И. Ф. Крузенштерна, что Сахалин – полуостров. Геннадий Иванович Невельской доподлинно установил, что Сахалин является островом. К тому же им была доказана доступность устья Амура для морских кораблей и основан Николаевский пост, выросший впоследствии в главный портовый город Приморской области – Николаевск-на-Амуре.

Понимая важное значение для России прибрежных районов страны, Невельской направил экспедицию под командованием лейтенанта Бошняка для исследования побережья Татарского пролива. А вообще Амурская экспедиция 1849-1854 годов под руководством Невельского проделала огромную работу по описи и гидрографическому обследованию материкового берега Японского моря от нынешнего пролива Невельского до Советской Гавани/бывшая Императорская/, Амурского лимана и западного берега острова Сахалин. На берегу же залива Анива, в Бухте Лососей, членами экспедиции под руководством Д. И. Орлова был основан пост Корсаков – ныне крупнейший порт на Южном Сахалине.

В пятидесятых годах 18 столетия Англия, Франция, Америка и другие государства стали проявлять повышенный интерес к Дальнему Востоку. В Тихоокеанских водах стали появляться иностранные корабли. Залив Посьет впервые был обследован французами в 1852 году. Два года спустя прославленный писателем Гончаровым фрегат «Паллада» под командой адмирала Е. В. Путятина вошёл в залив. Не зная о проведённой французами работе, русские моряки исследовали и описали залив, назвав его в честь одного из офицеров «Паллады» - Посьет. Этой же экспедицией был открыт залив Петра Великого.

В 1858 году с Китаем был заключён Айгунский договор, закрепляющий права России на владения Приамурским и Уссурийским краями, и гидрографические работы на прибрежной полосе Японского моря продолжились. Большой вклад по его изучению внёс военный моряк штурман Василий Бабкин. Имея под своим командованием корвет «Новик», клипер «Разбойник», корвет «Клевала» и паровой буксир, он обследовал и изготовил точные карты огромной прибрежной полосы Японского моря с заливами Петра Великого и Татарского пролива. Сотни географических объектов получили название и были внесены им на карту, талант же писателя Гончарова осветил немеркнущим пламенем славы исследовательскую работу фрегата «Паллада».

Гораздо меньшей известностью пользуется парусно-моторная шхуна «Восток», которая была построена в 1851 году на английской судоверфи. Шхуна имела стальной корпус и парусное вооружение. Купленная русским морским министерством для исследования малоизвестных берегов Дальнего Востока, она была подвергнута реконструкции с установкой паровой машины. 6 января 1853 года шхуна вместе с фрегатом «Паллада» покинула берега Англии. Суда проделали долгий, полный опасности путь к берегам Приморья и прочно связали свою судьбу с дальневосточными морями. Им предстояло открывать новые острова, мысы, заливы и погибнуть.

Относительно малая осадка, крепкий корпус и паровая машина сделали шхуну «Восток» незаменимой на Тихом океане. С отрядом русских кораблей под командованием адмирала Путятина шхуна побывала в портах Японии, Кореи, Китая, проводила гидрографические исследования у берегов Сахалина. Шхуна первой в июле 1854 года прошла через пролив Невельского из Японского моря в Охотское, доказав его судоходность.

Около трёх десятилетий скромный корабль-труженник бороздил дальневосточные моря, участвуя в гидрографических исследованиях Японского, Охотского и Берингова морей, развозя корреспонденцию и выполняя различные поручения. В 1883 году шхуна была одним из самых старых судов русского флота, производя промеры глубин в районе архипелага островов на стыке Уссурийского и Амурского заливов, а затонула в июне этого же года, налетев на рифы во время шторма у острова Красный. По мнению краеведов, шхуна «Восток» за своё тридцатилетнее исследование морей Дальнего Востока сделала намного больше, чем знаменитый фрегат «Паллада».

К первопроходцам Сахалина, которых в полной мере можно назвать «пионерами», следует отнести и наших русских солдат, потому что они жили на острове до учреждения каторги. На солдатах, по уставу, как их прямая обязанность, лежало исполнение всех работ, которые затем несли на себе каторжане. Остров был не обжит, на нём не существовало никаких строений и дорог, и именно солдаты должны были раскорчёвывать участки под жилища, осваивать необследованные территории сахалинской тайги, участвовать в транспортировке грузов. Нечего было и думать о какой-либо езде, скажем, верхом, а только пешком, по заваленному валёжинами лесу, через крутые сопки, сквозь густой кедровый стланик и бамбук. Основные усилия в этих нелёгких условиях ложились, таким образом, на плечи солдат.

Солдат на Сахалине служило немного, но они были разбросаны почти по всему западному, южному и юго-восточному побережью. Места их пребывания назывались постами и были, в прямом смысле, оплотами русского государства на далёком дальневосточном острове, имеющем задатки будущей колонии. В то время по всему южному берегу можно было встретить японские дома и сараи, и очень возможно, что это близкое соседство японских построек не обошлось без влияния на русские посты, на их внешность, какие-то еле угадываемые черты, которые затем так же незаметно передавались и последующим поколениям русских на острове. По воспоминаниям очевидцев посты эти имели вид поселений какого-то особенного типа, который, как ни странно, трудно было назвать чисто русским или японским, даже инородным, с налётом жизни коренных обитателей острова – айнов и гиляков, и было им присуще нечто чисто сахалинское.

В каждом посту – по десятку человек, отделённые друг от друга пространством в несколько сот вёрст, отданные под начало унтера, жили эти обители русского государства на острове совершенно дико и просто. Уединённость и значительная удалённость предполагали крайне однообразное и скучное существование. Обычно посты находились на берегу моря, куда в летние месяцы приходило судно, оставляло солдатам провиант, обмундирование, инструмент, и уходило. Изредка, может быть, раз-два в год, приезжал священник, зимою же посты были предоставлены самим себе. Какое-то оживление вносило в жизнь присутствие гиляков да несчастья: то беглые нападут, как это случилось с маяком на Крильоне в 1885 году, когда каторжники разграбили всё имущество и убили матроса, бросив его со скалы в пропасть, то какого-нибудь солдата задерёт медведь, то в пургу, которая на острове за обыденность, занесёт весь пост, а иной раз так разыграется море, что унесёт с собой людей или разрушит постройки…

Служба на острове была тяжкая. От отсутствия разнообразия, от стеснённых жилищных условий, от постоянной смены с караула в конвой, а так же на перетаску грузов, солдаты не успевали овладеть военным делом, что, в свою очередь, сопровождалось разного рода недоразумениями и выражением недовольства. Подобное положение дел скорее приравнивалось к наказанию, а за что его должен был испытывать несчастный служивый – оставалось неизвестным. Антон Павлович Чехов в своей книге «Остров Сахалин» писал, что солдаты, гоняясь в тайге за беглыми, до такой степени истрёпывали свою одежду и обувь, что однажды сами были приняты за беглых и по ним свои же стреляли.

Как это не прискорбно звучит, но про удивительный и неповторимый Сахалин, называемый сейчас многими старожилами не иначе как «остров сокровищ», - во времена существования на нём каторги говорили так: «кругом вода, а в середине беда». Не замечали в нём обделённые свободой люди, к которым, вобщем-то, относились и солдаты, необыкновенного простора, который он в себе всегда предполагал, и мечтали только о побеге или скорейшем возвращении на материк, хотя это было и нелегко. Причём, главным препятствием в этом видели как раз ни море, а непроходимую сахалинскую тайгу, непрекращающуюся сырость, по нескольку дней кряду метели, болота и комарьё. И всё-таки бежали, даже солдаты, поскольку не искали выхода в покаянии, - тревожила сердце не утихающая в нём жажда жизни. То, что составляет в любом человеке главное – и гнало его к свободе.

А свобода, между тем, была рядом, её просто не замечали из-за постоянной угнетённости духа и, конечно, думали, что истинное счастье – жить в России, на материке, где-нибудь в Екатеринбургской или Вологодской губернии. О Сахалине, о здешнем климате, растительности, море говорили с пренебрежительным отвращением, досадой, а о русском воздухе лесов и равнин как о недостижимом благе. Невозможно было представить, чтобы житьё на острове кто-либо воспринимал за счастье или того пуще мечтал здесь пустить корни, занимаясь исследованием необжитого края. Только бы помереть дома, а не на далёкой чужбине, у непонятного дикого моря: кому была радость тут оставаться!

А свободой был замечательный остров, который невозможно было представить без моря. Море, Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка, пролив Лаперуза, через который почти угадывалась загадочная Япония, сам остров, напоминающий, как утверждали те же старожилы, почему-то рыбу стерлядь, непередаваемый воздух и незабываемый климат, то нечто удивительное и неуловимое, что составляет островную суть, - всё это определяло сахалинскую неповторимость. Но нелегко и не сразу было разглядеть тайну острова, которому предназначалось быть оплотом на пути проникновения людей в ещё более таинственную страну, и потому, став сахалинцем, ты поначалу обращал внимание только на материковый берег в самом узком месте Татарского пролива, между мысами Погиби и Лазарева, что манил своей туманной полоской земли с красивыми горными вершинами и чёрным морем тайги. И разве не являлись первопроходцами все мы, жадные до приключений молодые ребята, что отправлялись в дальнюю дорогу на свой страх и риск, по существу тоже впервые открывая для себя такие притягательные дальневосточные земли, где мы надеялись обрести своё счастье, которое заключалось ни в материальных благах, а в достижении правды жизни?

Странное впечатление возникало у меня, когда я просматривал отчёты всех походов первооткрывателей на Дальний Восток: по большей части в них отсутствовал остров Сахалин. Он был всё равно как обетованная земля, находящийся сам по себе, отдельно, который и изучать надлежало как-то отдельно, с расстановкой, предполагающей, к тому же, особый интерес… Но какой интерес тогда мог вызывать невзрачного вида остров, значительную долю времени находящийся в тумане или скрываемый за непроницаемой стеной дождя, где, казалось, ничего существенного не растёт, никто не живёт и ничего не происходит? Создавалось впечатление что остров ни у кого не вызывает достойного внимания. Зачем же он был нужен?

Продвигаясь вдоль его мрачного побережья, русские первооткрыватели и мореходы, вероятно, не предполагали в существовании острова какую-то глубоко скрытую природную идею. Они обследовали прохождение судов через Амурский лиман, пытаясь доказать судоходность Амура, северо-западную часть Охотского моря вместе с Шантарскими островами, расположение на них лежбищ морских котиков и сивучей, в конце концов – само присутствие острова Сахалин с нелюдимыми и невзрачными берегами, непонятной сутью и тайной, почти не привлекающей, но, между тем, тревожащей душу. Как будто всем первооткрывателям было дело только до высоких широт с богатыми залежами моржовых бивней, песцовыми, котиковыми и каланьими шкурами, соболем – разменной монетой при всех этих бесхитростных сделках, не имеющих в конечном итоге никакого смысла…

Да, пожалуй, так всё и обстояло, и потому, думается, что первооткрывателями больше двигало стремление наживы, а не постижения, вот отчего удивительный во всех отношениях остров Сахалин оказывался в тени, несмотря на внимание к нему таких отдельных исследователей, как Крузенштерн и Невельской. И всё-таки Сахалин явился предметом их изысканий, они видели в нём его прошлое, настоящее и будущее, поскольку научились понимать и постигать жизнь, которой, по их мнению, не могло быть без такого необыкновенного острова, как Сахалин. Именно Сахалин для них заключал тайну, суть которой они стремились разгадать, и нужно заметить – не напрасно…

Читая на картах имена первопроходцев, узнавая из книг об их отчаянных путешествиях и восхищаясь мужеством в освоении Дальнего Востока, словом, покорённый романтикой этого неподражаемого морского и сухопутного подвига, я совсем упустил из виду, что предки этих самых первопроходцев появились на дальневосточных землях ещё в глубокой древности, тысячелетия назад, и задумался я о первых людях, пришедших на дальневосточные берега… В особенности после того, как обнаружил однажды под водой, в лагуне Буссе, изделия из камня времён неолита…

Обнаруженная на дне протоки чашка, аккуратно выдолбленная из кварцита, и нефритовый топорик, изящно вытянутый, с безукоризненно отточенным остриём и пересекающими друг друга ложбинками для бичевы, которой к топорику крепилось древко, - до такой степени захватили моё воображение, что я, помнится, позабыл и про напряжённую добычу трепанга, и про сильное течение в протоке, которое мешало, постоянно отвлекая внимание, и про забавных подводных обитателей… Чашка с топориком тотчас были извлечены на поверхность, уложены на выбеленную корму кунгаса, и когда я тщательно рассмотрел свои неожиданные находки, то был поражён техникой обработки и их цветом. Чашка оказалась тёмно-бордовой, почти чёрной, а топорик – серо-зелёным, с чёрными вкраплениями, но будто светящийся изнутри. И до того мастерски выделанные, море, по-видимому, ещё более отшлифовало за тысячелетия эти каменные орудия древнего человека, отчего они выглядели уж совсем какими-то приглаженными, будто даже не настоящими. Я сидел на палубе в мокром неопреновом костюме, смотрел сквозь слипшиеся от влаги ресницы на свои чудесные трофеи и никак не мог представить себе древних людей, которые их изготовили.

Как быстро и глубоко захватило меня это дыхание неведомой древности, так что всё до сей поры самое восхитительное, связанное, конечно, только с морем, сразу отошло на второй план. Время будто остановилось, и всё в моей душе радостно замерло от ощущения, словно я нахожусь в этих местах в эпоху неолита… Моря здесь тогда, конечно, не было, оно омывало берега ещё не существующего Сахалина где-то южнее, а вот под нами, где находился сейчас на якоре промысловый кунгас, располагалась, видимо, древняя стоянка, и древние люди, может быть, ели из таких каменных чашек рыбу, и разрубали каменными топорами из нефрита крепкие кости морских животных…

Да, когда-то на этом удивительном острове жили люди, которые не знали металлов. Это были жители каменного века. Задолго до Пояркова, Москвитина, Крузенштерна и Лаперуза с Невельским они осваивали эти суровые края и, по-видимому, не уступали им в отваге и неутомимости. Вероятно, они даже превосходили наших замечательных исследователей неведомых земель в своём мужестве, были терпеливее и наблюдательнее, замечали и усваивали мелочи, на которые русские казаки-первопроходцы и вовсе не обращали внимание. Древние люди были ближе к окружающей их дикой природе, понимая её в той мере, в какой она это позволяла, а им вполне хватало дарованных ей знаний для жизни.

Однажды на западном берегу полуострова Шмидта я нашёл кремниевые пластинки, предназначенные, скорее всего, для игры или украшений, поскольку отпечатанные на них природой ещё в большей древности раковинки и веточки растений были сознательно обпилены, так чтобы изображение оказалось посередине пластинки. Поскольку кремня на Сахалине никогда не было, можно было заключить, что древние люди получали его от соседей с материка, а значит, когда-то давно, перешеек в самой узкой части Татарского пролива всё же существовал, и во времена неолита древние люди передвигались по нему, устраивая на своём пути временные поселения.

В результате археологических раскопок, производимых в Сибири, в частности – в Приамурье, стало ясно, что первые переселенцы проникли в Азию и на Американский континент в период, когда на Амуре жили люди нижнего палеолита, выделывавшие свои примитивные орудия из целых галек кварцита. Древний человек, соотносительно идентичных находок в Сибири, Центральной Азии, на Японских островах, Сахалине, Курилах и Камчатке, видимо, постепенно передвигался из Азии в Америку, и происходило это не только через узкое место Берингова пролива, который когда-то являлся перешейком, но и по островным цепям Курил на Камчатку и далее по Алеутским островам. Большинство исследований склоняются к мысли, что впервые человек появился в северо-восточной Азии и на Американском континенте около 30 тысяч лет назад, ибо многие сибирские вещи имеют прямые аналогии с материалами древних стоянок Аляски и Алеутских островов.

Вероятно, это были племена, стоящие на относительно невысокой степени развития, которые веками вырабатывали способы защиты от холода, жажды и голода, жили просто, сравнительно небольшими общинами, и пока не являлись народом осёдлым. Обработка каменных орудий труда постепенно достигала у них совершенства, отчего и появились зачатки игры и украшательства, но вот железные предметы ещё отсутствовали.

Камень был единственным удобным материалом, из которого можно было выделывать не только орудия и различную хозяйственную утварь, но и игрушки, украшения и даже, быть может, магические знаки, с помощью которых самый просветлённые член общины помогал соплеменникам справиться с невзгодами сурового существования. Так, помимо кремниевых пластин с отпечатавшимися на них раковинками-сердцеведками, веточками папоротника, рыбьей чешуи и каких-то диковинных насекомых, на том же полуострове Шмидта, в месте, где когда-то остров, вероятно, действительно соединялся с материком, я натолкнулся на россыпь буровато-сиреневых камешков из песчаника. Были здесь и круги, и квадраты, и ромбы, и прямоугольники, и камни самой причудливой формы, явно обработанные человеческой рукой.

По тому, как они располагались на песке, было понятно, что камни находились вместе, возможно так хранились, и представляли чей-то древний загадочный интерес. Может быть с помощью их кто-то пытался гадать, возможно, они являлись набором для священнодействия какого-либо древнего шамана или ими просто играли, наподобие шашек и шахмат, не исключено также, что с помощью камней зачем-то издавали какую-то дивную музыку, - они, кстати, очень мелодично звучали… Словом, камни, как и обнаруженные на дне лагуны Буссе предметы, тоже поразили, даже заворожили, и я их до сих пор храню, иногда показываю тем людям, что приходят ко мне в гости, и у всех обнаруживаю на лице неподдельное удивление, сопровождаемое длительным молчанием… И мне начинает казаться, что те неведомые древние люди будто неслышно оказываются в моём доме, ощущаются рядом с камнями, но никак больше себя не проявляют. Такие они древние, почти неуловимые, действительно, наверное, первыми появившиеся на берегах Охотского моря…

Азиатские племена продвигались по материку на север, вдоль побережья, и конечно, не могли миновать и Сахалин, и Курилы, по которым попали на Камчатку и далее, на Чукотский полуостров, откуда уже перебрались по Беринговому перешейку на Аляску. Какими представляются эти первобытные открыватели неведомых дальневосточных земель, о которых никто не помнит и даже не упоминает? А ведь именно они, может это были люди в первобытных шкурах, неуклонно двигались племенами или в одиночку на север и восток, робко открывая для себя пугающие их поначалу земли. С нехитрым скарбом, примитивными орудиями труда и охоты, эти первые люди совершали подвиг при столкновении с неизведанным, и можно только восхититься их мужеству, отваге и великому терпению в овладении элементарными знаниями о жизни, когда их души были так незрелы. Кто же были они, действительно первыми открывшие эти таинственные земли на краю ещё более завораживающего мира великой воды, таящей совсем уже необъяснимые загадки?

Об этом остаётся только предполагать, но на основе сравнительных данных, полученных в результате исследований Сахалинского отряда Дальневосточной археологической экспедиции института истории материальной культуры Академии наук СССР под руководством выдающегося учёного А. П. Окладникова, проведённых на огромных пространствах всего Дальнего Востока, сейчас доподлинно известно, что культура древнейших обитателей Сахалина и Курил разделена на три периода. Первый относится ко второму и первому тысячелетиям до нашей эры, второй – с конца первого тысячелетия до нашей эры до конца первого тысячелетия нашей эры, третий этап – от конца первого тысячелетия нашей эры. По материалам двух первых этапов можно сделать вывод, что древнейшими жителями Сахалина были тончи, и пришли они, вероятно, из Приамурья и Приморья. Часть тончей ассимилировалась позднее с айнами, а большинство их, теснимое айнами и нивхами, переселилось ещё позже на Алеутские острова.

Очень сложной представляется история и айнов. Неожиданно появились они во втором тысячелетии до нашей эры на островах Охотского моря, резко отличаясь от прежних обитателей видом и обычаями. Ещё в 1565 году монах де Фроэс в «Японских письмах» отмечал: «… айны почти европейским внешним видом и густыми волосами, покрывавшими голову, густыми бородами и усами резко отличались от безбородых монголоидов». Их воинственность и выносливость, обычай женщин чернить губы, одежда, сводившаяся иногда лишь к поясу стыдливости, столь распространённому среди островитян тропической зоны Тихого океана, - всё это поражало воображение путешественников. Некоторые даже называли айнов чёрными людьми. В записках Василия Пояркова за 1644-1645 годы говорилось об острове, лежащем к востоку от устья Амура/очевидно, речь шла о Сахалине/, о нивхах, населяющих его северную часть, и «чёрных людях», живущих на юге и называемых «куями».

По мнению профессора Л. Я. Штернберга, культура и антропологические признаки айнов сближают их с некоторыми народами Южной Индии, Океании и даже Австралии. Айны с островов, прилегающих к Австралии, переселились сперва на острова, занятые современной Японией, оттуда, вытесняемые японцами – на Сахалин и Курильские острова. Между айнами и тончами часто происходили сражения. Люди никогда не могли обрести между собой мирного сосуществования, к какому бы времени и национальности они ни принадлежали…

В более близкие к нам времена на Сахалин с низовьев Амура переселились уже эвенки, орочи и нивхи, жизненное обустройство которых представляло собой первобытную родовую общину, но и им не удалось найти здесь лучшей жизни, ибо айны, начавшие значительно раньше меновую торговлю, ушли несколько вперёд нивхов, и из всех народностей, входивших в дальнейшем в состав Российского государства, нивхи, вследствие этого, и ещё своей изолированности на Сахалине, находились на самой низкой ступени общественного развития, которое и в дальнейшем не отличалось особым ростом.

Только в период интенсивного, но хищнического забоя котиков, моржа и нерпы нивхи жили в относительном достатке, но этот достаток стал последним пиршеством уже смертельно больной нации. Повальные болезни привели к почти полному вымиранию небольшого народа. Причин было много. И прежде всего дикие семейные обычаи: с восьмилетнего возраста – свадьбы, кровосмешение, обмен жёнами. К этому примешивалось и другое зло – пьянство. Это и так называемое зюйдварение – приготовление браги из сахара, корешков папоротника, сока ягод и хмеля, курение и жевание лемешины. Здоровые дети были чрезвычайно редким явлением, у основной массы – туберкулёз, порок сердца, катар кишечника и прочие болезни. Многие дети были умственно отсталыми, учились с трудом, почти не воспринимая и не запоминая новый материал. Весь маленький народ был болен не только физически, но и нравственно, не приучен к систематическому труду, несмотря на целые поколения охотников и рыболовов, занятые промыслом по большей части сезонно, забит и безынициативен. И не помогла им даже советская власть, которая, подарив нивхам надежду на лучшее будущее, всё сделала в дальнейшем для того, чтобы его отобрать.

Как показывает жизнь во все времена: люди ленивы и не любознательны. Лень – это нежелание ставить перед собой какие-либо задачи, уж тем более – самые высокие, и добиваться их осуществления. Легче – не ставить, так спокойнее, и люди, мечтая о дальних странствиях, морях и звёздах, всё же не в силах отправиться к ним. «Все мы сидим в сточной канаве, но лишь немногие из нас смотрят на звёзды», - сказал один мудрец. От себя добавлю, что ещё меньше находится таких, которые отправляются к ним.

Почему же так происходит? Может быть – всему своё время, и для каждого оно определено? Но отчего его не в силах определить для себя человек, хотя бы раз в жизни возжелавший открытия неизведанного?!

Невежественное отношение к собственным силам и предоставляемым жизнью возможностям – главная беда человека, призванного, между тем, развивать их, поскольку незнание всегда приносит страдание сознанию, а самодовольство умело приноровившегося к себе равнодушия не способно отличить правду ото лжи. Время, проскальзывающее меж пальцев у тех, кто его не ценит, вскоре проносится мимо них уже сплошным потоком. Становясь неудержимым, оно, в конце концов, измеряет собой тысячи потерянных для него жизней, оставляя человечеству лишь толику надежды на возрождение. Даже сама идея обладания недостижимым прекрасным журавлём, витающим в небе, становится порядком захватанной и извращённой, чтобы воспользоваться ей открыто, не вызывая намеренного сопротивления и злых усмешек тех, кто во всеуслышание презирая какой бы то ни было полёт, не перестают поносить упрямо воззрившихся в небо, обвиняя их в вопиющем несходстве с собой.

Время для них – источник накопления личных меркантильных достижений, спрос на которые с каждым часом неумолимо возрастает, судорожно выхваченные куски уже не лезут в рот, и только единственное желание – не отстать в накапливании материальных богатств, ещё подхлёстывает мозг в своём разбушевавшемся тщеславии. Истинная подлинность человеческой жизни ставится ими под оскорбительное сомнение, с видимым вызовом противопоставляя единственно достойному для человека пути – отчаянное множество шакалиных троп, в пустынных дебрях которых без устали рыскают их обитатели, в тайне ото всех радуясь, когда к ним попадает очередная жертва неверия в собственное предназначение.

Чтобы попробовать достигнуть давно задуманного – человеку следует самому отправиться в путешествие, то есть – стать журавлём, а не ловить большую птицу жадным взглядом, уподобляясь тем, кто превосходно обходится такой доступной синицей. Надо суметь оторваться от дома, всего привычного и устоявшегося в нём, от верного достатка на сегодняшний день и располагающий не меньшими надеждами завтрашний, чтобы, не заблуждаясь понапрасну, для какой-то глубокой человеческой потребности, понятной, быть может, пока только самому себе, взлететь в высокое небо. Но великий смысл жизни заключён не в бесконечном отрыве от земли, а лишь в допустимой возможности взлетев и хорошенько осмотревшись – приземлиться более богатым духовно.

Всё это в полной мере было присуще нашим дорогим первопроходцам – и Ивану Москвитину, и Василию Пояркову, и Семёну Дежнёву, и Владимиру Атласову, и Ивану Крузенштерну, и Геннадию Невельскому, и именно в этом был заключён для них секрет нескончаемости любого путешествия, когда в полёте успеваешь увидеть и понять неизмеримо много. Время тогда вмещает в себя не только всю твою жизнь, но и твои мечты, а это уже значит по-настоящему б-ы-т-ь, заслуженно открывая для себя с высоты своё назначение и волю. В этом полёте незамедлительно приходит величие и простота совершаемого, позволяющие самому человеку измерить своими поступками время – либо останавливая его, либо подвигая.

Сладостные попытки открытий в длительных хождениях по неведомым дорогам правды рано или поздно приводят к небывалому желаемому. Оно, это небывалое, по моему убеждению, должно быть всегда прекрасным, потому как является самой жизнью. Выбрав надёжный корабль, следует только определить верный курс для своего большого путешествия за секретом совершенства человеческого духа. Управлению парусами предстоит овладеть непосредственно в пути.

Избирая себе дальнюю дорогу, человек не имеет права уклониться от подвига. Он должен научиться принятию разнообразия человеческих сердец и, избавившись от обременительных иллюзий, что всё рано или поздно произойдёт само собой, создать своё истинное жизнепонимание. Всё это даётся не сразу, и приходится часто сходить с дороги, оступаясь, а потом возвращаться и вновь подвергать себя испытаниям, с горячим чувством преданности переживая её крутые повороты, запахи, энергию поиска и исчезающий в нескончаемых далях морской простор.

Во имя Ивана Фёдоровича Крузенштерна, Василия Михайловича Головнина, Геннадия Ивановича Невельского и ещё многих-многих первооткрывателей неведомых земель, я и поклялся себе, что во чтобы то ни стало напишу эту книгу о прекрасных далёких краях и неизведанных морских путешествиях, потому как мы обязаны использовать всю силу наших сердец, волю и мужество, чтобы заставить поверить других людей в то, как это важно: мечтать и осуществлять свои мечты. Для тех, кто живёт настоящим, следует понимать – будущее невозможно без решения насущных теперешних дел, связанных с открытием себя и окружающего мира. Это так ощутимо осознаёшь, когда верен своей самой сокровенной мечте и долгу, предполагающему отдачу собственных сил во имя прекрасного будущего для всей Вселенной.

Больше всего мне хочется написать в этой книге именно о становлении души, которая по малейшим знакам угадывает свой путь к Богу. Если душа отважилась на него, ничто не сможет воспрепятствовать ей при этом: душа тогда становится сильна и целеустремлённа, она живёт в согласии с телом. И ещё с окружающей Природой, частью которой является, но должна думать в первую очередь о себе самой, о том, какой она предстанет пред Богом.

Достойно предстать пред Богом способна только развивающаяся душа, которая внемлет и звёздам, и ветру, и морю, - всему окружающему миру. Душа решается на многое, она готова пожертвовать уже существующим, устоявшимся образом жизни только ради того, чтобы узнать больше. Жить только своей внутренней жизнью и не воспринимать отголоски мудрой Вселенной, проявляющиеся во всём, - значит не понимать сути жизни. А суть жизни заключена во внимательном отношении к ней, когда ты и любишь, и веришь, и терпеливо надеешься на то, что все устремления твоей души не окажутся напрасны, и, вмешиваясь в окружающую жизнь, ты преобразуешь собственную, становясь содержательнее, мудрее.

И, наверное, именно поэтому, я, простой уральский парень, проживший молодые годы вдалеке от моря, но почему-то любящий его, решился в своей жизни на поступок: отправился на Дальний Восток, ничего о нём не зная, но чувствуя манящую притягательность этой неведомой земли. Наверное, мои духовные и мысленные устремления были сродни устремлениям наших российских первооткрывателей, но ведь они шли первыми, до них никто там не был, не осмелился решиться на подобное, а я всего лишь повторял множество раз пройденный путь, хотя и впервые именно для себя, для своей неповторимой жизни. Это было, видимо, важнее всего, когда ты преодолевал собственную лень и страх, к тому же, Дальний Восток манил неимоверно, притягивая тем, чего я не ведал, но чувствовал.

Сахалин был так необычен, непохож ни на какое другое место, что мои личные воспоминания о нём, даже по прошествии многих лет, никогда не теряли своей свежести. Уже окончательно вернувшись с острова на родной Урал, я отсчитывал жизненные события не иначе, как с момента отъезда на Сахалин или возвращения с него. Я благодарил судьбу за то, что она предоставила мне возможность совершить своё главное в жизни путешествие, что я не спасовал, не повернул назад, когда стало страшно, и жажда странствий во мне ещё более обострилась. Поездка на Сахалин, работа в море, только усилили моё восприятие жизни, которая дарила на острове необычайные впечатления. Это путешествие соответствовало моему внутреннему миру и дополнило его, а самым важным в нём стал труд над собой, определяющий самые высокие цели.

Мне ни разу в жизни не приходилось бывать заграницей, и я даже не был в Петербурге, но думается, что впечатления от самого красивого города России не затмили бы увиденное на Сахалине и Курильских островах, где я обрёл зачатки истинной радости, предполагающей нескончаемо увлекательный внутренний рост. Я будто заново родился на острове, выпил приобретённое там знание до дна и стал мудрее. Придавая очень серьёзное значение своей поездке, встрече с Океаном и дикими островами, как-то незаметно возникло желание стать лучше, а главное – захотелось творить… И ещё я всегда переживал на Дальнем Востоке неослабевающее ощущение того, что и сам в какой-то мере являюсь первопроходцем, открывая в этом путешествии и себя, и неповторимый мир дальневосточной природы.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница