Диссертация на соискание ученой степени доктора архитектуры том I нижний Новгород 2014



страница9/36
Дата27.08.2015
Размер7,36 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   36

Интегриративные аспекты теории фракталов

Особое место в многослойной синергетической сфере занимает теория фрактальных структур самоподобия, изначально связанных с категорией формы, а, следовательно, и с вопросами формообразования. Как отмечает М. П. Кравченко, фрактальное учение о форме способствует поиску «эффективных способов гармонизированного сочетания иррационального и рассудочного, соответствия художественного образа объекта концептуальной и сущности информации» [316] .

В.А. Колясников отмечает среди закономерностей и принципов конструирования и осуществимости градостроительных объектов как сложных самоорганизующихся систем в рамках фрактальной теории в XXI веке три позиции, согласующиеся с идеей достижения художественного целого [126]:


  • «конструктивность целого» - построение градостроительной системы из подсистем и структур, согласованных на основе общей идеи, общего типа развития; коэволюция развивающихся в разном темпе структур с учетом охраны историко-культурного и природного наследия, обеспечения безопасности жизнедеятельности;

  • «синкретичность образа» - наличие и разработка художественного замысла проекта, описание градостроительной системы небольшим числом фундаментальных идей и образов, например, «устойчивый город», «ноосферный город», «каркас» и «ткань»;

  • «междисциплинарная согласованность» - согласованность подсистем и структур градостроительной системы, координация междисциплинарных и архитектурных разделов проекта».

Термин «фрактал» (fractus - изломанный) ввел в употребление французский математик Бенуа Мандельброт. «Фрактал – это сложная структура, пространственная форма которой изломана и нерегулярна или регулярна; хаотична или упорядочена, и повторяет саму себя в любом масштабе» [151]. Основными свойствами фрактальных структур в архитектуре и градостроительстве можно считать – самоподобие или иерархичность (многослойность), способность к развитию и непрерывному движению (генетичность), дробная размерность, непрерывность, принадлежность одновременно к хаосу и порядку.

Поиск эффективных способов гармонизированного сочетания иррационального и рассудочного, соответствия художественного образа объекта концептуальной и сущности информации, делает обоснованным использование в архитектурном формообразовании не только фрактального принципа, но и самих фрактальных структур. Уникальная способность фрактала синтезировать эмоциональный посыл с рациональным началом в аспекте применения этого принципа в архитектурной и градостроительной деятельности предоставляет огромные, если не бесконечные, возможности для создания выразительных и логических структурированных пространственных образов [316].

Работа Бенуа Мандельброта «Фрактальные объекты: форма, случай, размерность», опубликованная в 1977 году, считается основополагающей в формализации теории хаоса. Хотя дата рождения теории хаоса остаётся спорной, несомненным является то, что в этой работе Мандельброт не только обобщает свои исследования геометрии природы, но и впервые совершает «вылазку» в область искусства, истории архитектуры и архитектурной критики. Бенуа Мандельброт говорит о сопоставлении архитектурных стилей с евклидовой и фрактальной геометрией. В этом рассуждении он отмечает, что «в контексте архитектуры Мис ван дер Роэ, здание – это отсылка к Евклиду, тогда как здание новейшего периода искусства насыщено фрактальными аспектами» [316]. Несмотря на то, что это далеко не первый случай, когда учёный или математик, работающий в сфере теории сложности, заходит на архитектурную «территорию», - это совершенно определённо первая попытка связать архитектуру и фрактальную геометрию. Происходит появление артефактов.

С позиций фрактальной геометрии М.П. Кравченко анализирует понятие формы у И.-В. Гете и указывает, что оно включает компоненты, связанные с мировоззренческими установками, философскими, эстетическими принципами автора, отражает философию его жизни и творчества. Форма у Гёте – стекло, преломляющее лучи природы, пишет К. А. Свасьян, но «форма должна быть совершенной, чтобы мы могли ясно видеть, а не щуриться в подслеповатых усилиях мысли» [316].

Целостным носителем всего многообразия мира, по Гете, должна служить форма посредством своего всепроникающего характера: (форма – сплошное «сквозь») [316]. Это, во-первых, связано со стремлением И.-В. Гёте к универсальной форме, которая бы отражала богатство и разнообразие действительности (например, форма стиха «Фауста»), во-вторых, это связано с движением форм, воплощенном в тождестве первофеномена. К идее движения, деятельности как динамического единства духа и материи, гениально воплощённого в «Фаусте» и в других сочинениях И.-В. Гете, обращались многие ученые для обоснования своих философских концепций.

Как философская категория, определенная система взглядов на мир, жизнь, органическое целое форма у И.-В. Гёте соотносится с аналогичными понятиями учения Плотина («интеллигибельное прекрасное»), кантовской способностью суждения, о чем писал и сам Гёте, и интерпретаторы его творчества, а также с системами Платона. Метод И.-В. Гёте заключается в том, чтобы наблюдать (созерцать) природу, оставаясь частью её, не подступаться к ней с готовыми априорными формами, понятиями, «не предписывать закон, а стремиться создать условия, при которых само явление смогло бы подыскать себе в рассудке соответствующее понятие и выразиться через него» [316]. Метод И.-В. Гёте не выходит за пределы явлений, в этом его эмпиризм, который Ф. Шиллер назвал рациональным эмпиризмом [316].

Фрактал неразрывно связан с природой. Именно эта связь помогает создавать фрактальные концепции в совокупности с естественной средой.

И.-В. Гёте понимал, что для постижения единства органического целого механистические методы изучения строения неживой природы недостаточны, рассудочного мышления не хватает, необходимо нечто большее, чем простое восприятие. Это особое восприятие. И.-В. Гёте назвал «созерцательной способностью суждения» по аналогии с кантовской способностью суждения [189]. Согласно его учению о первофеномене, созерцательная способность суждения помогает увидеть в единичном всеобщее, в явлении раскрыть сущность. В этом принципе познания – принципе прафеномена усматривается интегрирующий формативный принцип [189].

Обобщение (как метод познания) должно происходить так, чтобы сами обобщаемые элементы созерцались синтетически. Обобщению подвергаются сами элементы (признаки), а не представляющие их понятия или числа. Эту же особенность «созерцательной способности суждения» Г. Риккерт толкует как требование И.В. Гёте познавать вещь (особенное) не через абстракции, а на основе выбора тех признаков, которые включают в себя культурные ценности, «имеют значение для культурного развития, и в чем заключается историческая индивидуальность в отличие от простой разнородности» [189].

Таким образом, М.П. Кравченко приходит к выводу, что в XXI веке формируются закономерности и принципы построения (конструирования) и осуществимости градостроительных объектов как сложных самоорганизующихся систем в рамках фрактальной теории [316]:



  • «способность будущего конструировать настоящее» - проектирование градостроительной системы с учетом стратегического плана развития территории, градостроительных прогнозов и программ, оказывающих влияние на современное состояние среды; планирование на расчетный срок (25-30 лет) и отдаленную перспективу (50-100 лет); использование «синергетической модели прогнозирования», основными компонентами которой являются «жесткое ядро» (цели, законы, идеал), «мягкая оболочка» (принципы), «расплывчатый пояс гипотез», «поле путей развития» и «границы поля блуждания», «установленные в соответствии с определенными нормами и нормативно-правовыми условиями»;

  • «конструктивность целого» - построение градостроительной системы из подсистем и структур, согласованных на основе общей идеи, общего типа развития; коэволюция развивающихся в разном темпе структур с учетом охраны историко-культурного и природного наследия, обеспечения безопасности жизнедеятельности;

  • «синкретичность образа» - наличие и разработка художественного замысла проекта, описание градостроительной системы небольшим числом фундаментальных идей и образов, например, «устойчивый город», «ноосферный город», «каркас» и «ткань»;

  • «динамичность» («открытость», «гибкость и эластичность») – выделение устойчивых и изменяемых частей градостроительной системы (каркасов и тканей), проектирование способности ее к трансформации, адаптации к изменившимся условиям;

  • «использование семиотического фрактала» - применение в проектировании приема самоподобия форм и знаков – фракталов на уровнях территориального планирования, планировки территории и архитектурно – строительного решения;

  • «междисциплинарная согласованность» - согласованность подсистем и структур градостроительной системы, координация междисциплинарных и архитектурных разделов проекта.

Н.В. Касьянов. «Фрактальная геометрия: морфогенетический параллелизм природы и архитектуры»

В статье «Фрактальная геометрия: морфогенетический параллелизм природы и архитектуры» Н.В. Касьянов подчеркивает, что использование современной наукой изобразительных средств наряду с математическими делает естественнонаучное знание более доступным для гуманитариев и служит «переводу» языка нелинейной междисциплинарной науки на язык науки архитектурной [124]. Исследователь пишет: «Современная экологическая парадигма не отделяет людей и антропогенный мир от природного окружения, рассматривая их как часть единой биосферной экосистемы. Синтез современных научных теорий, в том числе нелинейной динамики, или «теории сложных систем», – концептуальный прорыв; впервые появился язык позволяющий эффективно описывать и анализировать сложные системы. Путем сопоставления формообразования в архитектуре, технике, биологии, кристаллографии можно найти общие принципы формообразования на различных уровнях и в разных системах… Наличие морфогенетического параллелизма позволяет экспортировать методы, применяемые в одних областях науки, например, в кристаллографии, в другие области науки» [124].

Показательно, что фрактальные алгоритмы и степенные закономерности изначально ориентированы на миметическую линию мышления и творчества, позволяя воспроизводить природоподобные структуры и формы. – пишет родоначальник самого термина «фрактал» математик Б. Мандельброт в известной книге «Фрактальная геометрия природы» [151].

Известное сопоставление И.В. Гёте можно рассмотреть с позиции фрактального построения: в архитектуре и музыке используются мультифрактальные и нерегулярные алгоритмы. Музыкальные гармонии достигаются фрактальностью сразу в нескольких масштабах времени аналогично воздействию многомерного архитектурного масштаба пространств и форм. Н.В. Касьянов обращается к сравнению «озвученных» силуэтов исторического города и мегаполиса с разным характером доминант и ритмов, дающих различную серию звуков [124].

Принципиальной задачей новейшего архитектурного формообразования становится поиск переклички параллелей единых алгоритмов самоподобия природы и архитектуры, к которым, в первую очередь, следует отнести системы спирального морфогенеза и ветвления. На основе универсальных природных процессов роста формируются структуры с последовательными ответвлениями и ритмическим развитием формы, на каждом этапе и в каждом сегменте сохраняющей свою родовую идентичность. Это действенный принцип целостности, заложенный в живой и неживой природе, что может быть подтверждено данной в статье формулировкой: «Фрактальный морфогенез – иерархическое формообразование, поскольку в части структуры заключено целое» [124].

Далее исследователь конкретизирует и рассматривает первую разновидность: «Спиральный морфогенез – один из универсальных нелинейных фрактальных алгоритмов, широко распространенный в неживой (от траекторий элементарных частиц до галактик) и живой природе, а также в архитектуре и дизайне, порождающий множество сходных решений морфогенеза. Фрактальный морфогенез, в частности, формирование логарифмических спиральных паттернов на всех уровнях организации неживой природы от траекторий элементарных частиц до строения галактик, – проявление фундаментальных свойств пространства и времени. Возникающие паттерны отражают физические и топологические закономерности нашего мира; логарифмические спиральные паттерны – характерные признаки детерминированного хаоса, указывающие на пространственно-временные взаимосвязи в крупном пространственном масштабе. В живой природе спиральные структуры представлены молекулами белков (альфа-спирали) и нуклеиновых кислот (двойная спираль ДНК), завитками побегов растений, колониями беспозвоночных, раковинами моллюсков, рогами копытных» [124].

Классический пример универсальной природной геометрии, паттерн филлотаксиса, реализует оптимальную конструкцию плотной упаковки элементов, аналогичному покрытиям куполов в виде спирального, кольцевого, радиального декора. Неслучайно, изучение этого алгоритма носит междисциплинарный характер, объединяя специалистов в области кристаллографии, программистов и архитекторов.

Вторая базовая разновидность, основанная на принципе ветвления, предполагает решение целого ряда общих для природы и человека задач: кодирование и передача информации; организация сложноподчиненных систем связей и коммуникаций; оптимальная пространственная организация среды и др. «Ветвящиеся природные структуры включают молнии и другие электрические разряды, реки с их притоками, горы с отрогами, кристаллические дендриты (то есть древовидные структуры) минералов, растрескивание, перколяцию (просачивание), колонии животных и растений, нейроны, дыхательную, кровеносную и другие системы животных. В антропогенном мире ветвящиеся структуры представлены системами дорог и множества других коммуникаций, включая структуру фрактальных кластеров Интернета; в архитектуре ветвящаяся иерархическая фрактальная структура сообщающихся и ветвящихся внутренних пространств типична для многих зданий», – поясняет автор статьи [124]. При этом, как отмечает Н.В. Касьянов, ветвление растений, напоминающее диаграмму бифуркаций, наглядно показывает естественный сценарий перехода от порядка к хаосу, изучаемый синергетикой.

Фрактальное формообразование, безусловно, является интеграционным, обеспечивая взаимосвязанные системы или предельно организованную экспансию в окружающее пространство. Художественная сторона несет миметический характер, отражая красоту и гармонию природных закономерностей: спиралевидных и ветвящихся структур, плотных пространственных упаковок, метрических и ритмических рядов. Важным достоинством фрактальных принципов для архитектуры является изначальное присутствие рационального компонента, позволяющего создавать «функционально оптимизированный структурный дизайн» пространственных конфигураций [124].

Н.В. Касьянов останавливается на ряде фрактальных геометрических моделей, имеющих очевидные аналогии или нашедших отражение в архитектурной форме. В многоглавие церкви Преображения Кижского погоста в Карелии (1714 г.) исследователь усматривает фрактальные черты «салфетки» Серпинского, а алгоритм построения «снежинки» фон Коха соотносит с принципами организации «идеальных» городов и звездчатых фортов прошлого. Обильный орнаментальный декор, в свою очередь, напоминает визуализацию математических множеств Мандельброта, Жюлиа или Кантора. Дискретный фрактал множества Кантора на отдельных участках может существовать как связный, образуя Гребень Кантора, или рассыпаться фрактальной пылью в предельной фазе своих повторений. «Губка» Серпинского-Менгера является наиболее обобщенным трехмерным прототипом ячеистой структуры здания, где каждый структурный элемент подобен целому. Известно, что этот концепт бесконечной пористости стал одним из ведущих структурных оснований объектов С. Холла (например, общежития Саймон-Холл), во многом предопределив реализацию феноменологической стратегии мастера: проникновение света, визуальная взаимосвязь помещений.

Безусловной фрактальной системой представляется город в совокупности его компонентов: новых районов, связей, ландшафтов. Н.В. Касьянов подчеркивает, что сегодня рост города можно имитировать с помощью моделей агрегации, ограниченной диффузией (DLA), или клеточных автоматов. Это морфогенез хаотических фрактальных кластеров, развивающихся наподобие сети нервных клеток. Еще одним морфологическим прототипом может считаться молекула новой формы углерода – фуллерены, названной в честь Б. Фуллера. Сочетая максимальную прочность и легкость в куполообразной форме, фуллерена наглядно демонстрирует принцип минимакса, сформулированный архитектором-инженером для купольных конструкций: соотношение затрат и прочности сооружения [124].

В другой статье «Некоторые геометрические закономерности формоообразования в архитектуре и природе» Н.В. Касьянов приводит фундаментальный способ самоорганизации, получивший название «тенсегрити» (tensegrity) – термин, получившийся сложением tension (напряжение, натяжение) и integrity (целостность) [311]. «Тенсегрити» описывает системы, единые и стабильные «за счет структурной напряженности, что проявляется на различных структурных уровнях организации – от молекулярных комплексов до архитектурно-строительных конструкций». Двумерная или трехмерная фрактальная метафора преобразуется в параметрические алгоритмы архитектурной формы. Очевидные преимущества самоорганизации могут быть использованы для создания «растущей» архитектуры и для структурного «выращивания» отдельных элементов целого здания, средовых комплексов, градостроительных единиц.

Таким образом, базовыми свойствами фрактальной природы являются естественный взаимный переход порядка и хаоса, а также оптимальная структурная организация, обеспечивающая постоянный рост и развитие. Фрактальные структуры динамичны, не исключают элемент случайности, что особенно ценно для новейшей архитектуры. Все эти качества во многом определяют художественную привлекательность, о которой писал Г. Айленберг: «Почему все же силуэт изогнутого бурями дерева без листьев на фоне вечернего неба воспринимается как нечто прекрасное, а любой силуэт высокофункционального университетского здания таким не кажется, несмотря на усилие архитектора?... наше ощущение прекрасного возникает под влиянием гармонии порядка и беспорядка в объектах природы – тучах, деревьях, горных грядах или кристалликах снега. Их очертания – это динамические процессы, застывшие в физических формах, и определенное чередование порядка и беспорядка характерно для них. …Наука и эстетика согласны в том, что именно теряется в технических объектах по сравнению с природными: роскошь некоторой нерегулярности, беспорядка и непредсказуемости» [311].

Особое значение приобретает взаимосвязанное изучение естественного морфогенеза «первой природы» и формообразования в антропогенной сфере «второй природы». «Итак, сопоставление формообразования в архитектуре, технике, биологии и кристаллографии позволяет найти общие принципы формообразования на микро-, мезо- и макроуровне в различных системах, выявить универсальность построения прочных и легких конструкций, создаваемых по фрактальным принципам в архитектуре и самоорганизующихся в природе», – пишет Н.В. Касьянов [311]. Обнаружение такого морфогенетического параллелизма позволяет выявлять и внедрять принципы, общие для живой и неживой природы; постоянно развивающихся градостроительных структур; инженерных, дизайнерских и архитектурно-художественных искусственных форм реального или виртуального мира. Здесь Н.В. Касьянов еще раз подчеркивает значимость теоретического анализа и практической апробации морфогенетических алгоритмов в аспекте гуманизации среды и ее устойчивого развития, а также образно-метафорического использования научных достижений архитектурой [311].



П. Шумахер. Интегральная концепция архитектурного параметризма

«Параметризм – новый глобальный стиль в архитектуре и градостроительстве», – так озаглавил свою программную статью один из лидеров дигитальной архитектуры и сподвижник З. Хадид последних десятилетий архитектор П. Шумахер. П. Шумахер утверждает параметризм в качестве нового большого стиля после модернизма, основанного на общности актуальных проектных направлений [349].

Действительно, сегодня параметрическое направление (или более общие его наименования) занимает одну из лидирующих позиций в интеграции интеллектуально-аналитического и эмоционально-чувственного опыта на основе технических инноваций. Аналитическая основа параметрики, параметрического урбанизма, связана с изучением всего поля базовых параметров среды, ее структуры, городской ткани. С другой стороны, формы параметрических объектов обладают, как правило, выраженной экспрессией, что позволяет говорить об их художественно-образном звучании. Как пишет П. Шумахер, задачей параметрической архитектуры становится отражение ситуации сложности современного мира и представлений человека, поиск и репрезентация новой, соответствующей этой сложности, эстетики. «Сенсуальный метод параметристов продвигается в противоположном (модернизму) направлении, преследуя цель максимального акцентирования явной дифференциации и визуального усиления дифференциальной логики», – отмечает архитектор и далее продолжает, обозначая художественные проявления: «Это воспринимается как элегантность упорядоченной сложности, чувство бесшовной текучести, родственной природным системам» [349].

Вполне закономерно, что параметрическая доктрина имеет очевидные аналогии с новыми научными парадигмами, в том числе и с теориями самоорганизации, а также сама выступает в качестве исследовательской программы. Стремясь заявить параметрическую архитектуру в качестве полноправного антагонистического преемника модернизма, П. Шумахер вводит определенные правила и принципы, используя специфическую терминологию.

Очерчивая своеобразный эстетический канон стиля, П. Шумахер формулирует полярные эвристики. «Отрицательные эвристики (табу): «избегать использования правильных геометрических примитивов, таких как квадраты, треугольники и окружности, избегать простого повторения элементов, избегать простого сопоставления непохожих элементов и систем. Положительная эвристика (догмы): рассматривать все формы, как параметрически пластичные, дифференцировать плавно (в различной степени), изгибать и коррелировать системно». При этом основными инструментами исследователь утверждает развитие вычисляющей геометрии и вычислительных проектных методов, таких как «скриптинг (Mel-script или Rhino-script) и параметрического моделирования (такие инструменты как GC или DP)» [349].

Особый интерес вызывают предложенные П. Шумахером пять параметрических сценариев: интер-артикуляция подсистем, акцентуация, фигурация, отзывчивость, урбанизм, которые в своей совокупности направлены на формирование условий организации сложно иерархизированного, выразительного и интерактивного архитектурного пространства на разных уровнях. Интегральный системный подход предполагает взаимосвязанное «программируемое объединение нескольких подсистем». Параметрическая акцентуация «заключается в усилении общего чувства органической интеграции во взаимодействиях, поощряющих усиление отклонений, а не уравновешивающую адаптацию». Здесь, как и в программировании формы, актуализируется принцип артикуляции выразительных провокационных ходов, вызывающих стресс или, как пишет исследователь, «gestalt-катастрофы» («формообразующие катастрофы», нем.). При этом такие кульминации формы и смысла не предполагают прозрачные символические образы, а остаются в области архитектурных значений, открытых множеству прочтений. Парадоксально, но в данной трактовке параметризма удается теоретически сочетать определенный экстремизм подчеркнуто нестабильной формы и гибкий плюрализм смыслов, реагирующих на потребности меняющейся среды и индивидуальные запросы наблюдателя. Подобная «кинетическая адаптация» параметрического моделирования пространственной среды, чутко отвечающая каждому моменту времени, ложится в основу параметрической отзывчивости [349].

Наконец, в качестве полиинтегративной стратегии П. Шумахер выдвигает параметрический урбанизм [349], понимаемый как «глубокая соотносительность, то есть интеграция морфологий зданий посредством детальной артикуляции тектоники и внутренней организации. Параметрический урбанизм, преследуя целью глубокую соотносительность, должен обязательно включать параметрическое акцентирование, параметрическое формообразование, и параметрическую отзывчивость». Отметим, что среди трех особо выделенных факторов первые носят характер утверждения определенных динамических ориентиров в ситуации художественной свободы настоящего и вероятного будущего.

Итак, противопоставляя модернизму, П. Шумахер трактует параметризм именно как новую ступень понимания порядка, основанного на моделировании одновременных воздействий многослойного силового поля компонентов, факторов, условий: «Теория сложности в целом, и исследования Фрая Отто в частности, научили нас распознавать, измерять и воспроизводить сложные модели, происходящие из процессов самоорганизации» [349]. Вследствие этого, параметрическая парадигма стремиться уйти от классической геометрии в направлении эффекта «свободной», произвольной формы, которая, в свою очередь, является комплексным ответом множеству локальных запросов и ограничений. В урбанистическом срезе это философия стихийной внутренней логики и рациональности, близкая феномену «пути осла» в терминологии Ле Корбюзье, использованной мастером с отрицательной окраской и обозначающей неприемлемый опыт для современного города. П. Шумахер, напротив, ведя полемику с Корбюзье, указывает на необходимость построения новой полевой логики параметрического урбанизма, учитывающей стихийные трансформации и основанной на идее глубокой соотносительности «множества городских систем: модуляции ткани, системы улиц, системы открытых пространств и так далее». Создается впечатление, что П. Шумахер пытается предложить интегративное решение противоречий современной цивилизации по образу природы, далеко не случайно опять вспоминая Ле Корбюзье: «…природа представляется нам хаосом … дух, который движет природой есть дух порядка» [349].

П. Шумахер так представляет новую полевую доктрину: «Параметризм дифференцирует поля. Пространство пусто. Поля – полны, словно наполнены неким жидким усредненным. Мы можем думать о движении жидкостей, структурированном радиальными волнами, ламинарными течениями, спиральными водоворотами. Рои, в рамках парадигмы, тоже выступают в качестве аналога концепции полей: рои зданий, которые дрейфуют на пространстве ландшафта. Здесь нет Платоновых дискретных форм и зон с четкими границами. Среди всех границ, имеют значение только характеристики региональных зон: допуски, течения, градиенты, и возможно заметные сингулярности, такие как излучающие центры. Деформация более не разрушает порядок, но вызывает закономерную запись информации. Современное состояние пребывания в мегаполисе в первый раз, без брони в отеле и без карты города, может спровоцировать возникновение нового типа навигации – полевой навигации. Представьте, что нет больше доминант, которых вы могли бы придерживаться, нет оси, которой можно следовать, и нет границ для пересечения» [349].

В завершающем разделе Манифеста «Осуществление параметрического урбанизма», П. Шумахер приводит ряд градостроительных конкурсных проектов бюро З. Хадид: Мастер-план многофункционального бизнес-парка в Сингапуре; Зохо-Сити в Пекине; мастер-план со смешанной функцией для города Бильбао; и мастер-план Картал-Пендик. На сегодняшний день, по прошествии пяти лет, параметрический метод прочно вошел в сферу объемного и градостроительного проектирования, что следует из множества примеров реализаций небольших дизайн-объектов, ряда крупных реализаций, а также продолжения традиции применения метода в исследовательских, образовательных программах, воркшопах и мастер-классах [349].


1.5 Теория «поля» в ракурсе новейшей архитектуры

Теория поля в различных областях знаний как метафора интеграции

Для определения специфики предложенной теории художественной интеграции и нахождения ее места обратимся к аналогиям интегральных и полевых методов в различных областях знания, принимая во внимание принцип полярности естественнонаучных и гуманитарных подходов, а также метасистемную роль философских и ряда сакральных взглядов. Предложенный полевой алгоритм перекликается с интеграционными тенденциями точных наук, прежде всего, с концепцией «единой теории поля» («теории всего») – гипотетической объединённой физико-математической теории, описывающей все известные фундаментальные взаимодействия: гравитационное, электромагнитное, сильное ядерное и слабое ядерное взаимодействие.

Зарождение и наиболее активное развитие теории пришлось на 1960-е – 1970-е годы ХХ века: объединение электромагнитного и слабого взаимодействий в теории электрослабого взаимодействия (Стивен Вайнберг, Шелдон Глэшоу и Абдус Салам, 1967 год), теория сильного взаимодействия (1973 год), версии теорий Великого объединения, включая наиболее известную из них – теорию Пати – Салама (1974 год). В русле перечисленных теорий удалось объединить все типы взаимодействий, кроме гравитационного.

Открытие поля явилась принципиальным сдвигом научного мышления первоначально в физике, а позднее и в других науках. Проявления и функции полевых взглядов различны. Во-первых, идея поля используется для изучения физики микромира и макромира, различных излучений и волн, примером чему служат разработки атомной физики и волновая теория света. Во-вторых, полевой принцип стал основой понимания жизни открытых систем и хода процессов в сложном переплетении связей и взаимодействий, что используется в синергетической картине мира. Также поле вводится в методику описания любой точки пространства как абстрактный теоретический конструкт, позволяющий смоделировать невидимые (возможно, даже несуществующие) силовые воздействия, определить координаты, измерить действующие в данной точке силы. Наконец, полевые взгляды активно проникают в самые разные науки (математику, биологию, психологию, социологию, кибернетику, лингвистику, архитектуру), обозначая гибкость и вариативность значений в постоянно трансформирующемся мире. Рассмотрим проявления полевых теорий в различных областях знаний.

Идея обнаружения общей системы связей всех возможных взаимодействий, встроенных в целостную теоретическую модель, нашла отражение в единой теории поля (или теории всего) альтернативной физики. Действительно, сама идея интегрального описания максимума явлений действительности представляется весьма заманчивой для ученых. Несмотря на некоторую утопичность и балансирование на грани науки, представляется, что подобные теории имеют совершенно оправданную основу – признание глобальной взаимосвязи процессов и явлений. Сегодня полевой принцип наиболее часто ложится в основу подобных интеграционных подходов, хотя стоит признать возможность построения теории всего и без использования полей.

Единая теория поля (или теория всего) – гипотетическая объединённая физико-математическая теория, описывающая все известные фундаментальные взаимодействия: гравитационное, электромагнитное, сильное ядерное и слабое ядерное взаимодействия. Неслучайно термин закрепился и используется для популяризации квантовой физики, в русле которой предложено наиболее актуальное на сегодняшний день понимание нестабильных открытых систем. Вначале ученые предприняли попытку к объединению электромагнитного и слабого взаимодействий в теории электрослабого взаимодействия, созданной Стивеном Вайнбергом, Шелдоном Глэшоу и Абдусом Саламом в 1967 году. В 1973 году была предложена теория сильного взаимодействия. Последовали версии теорий Великого объединения (например, теория Пати – Салама, 1974 год), в рамках которых удалось объединить все типы взаимодействий, кроме гравитационного [304].

На сегодняшний день существует целый ряд объединяющих теорий, обладающих собственным алгоритмом и системой доказательств, большинство из которых, однако, не находят строгого научного или экспериментального подтверждения, оставаясь таким образом своего рода «визионерским» дискурсом в науке. Примером одного из современных подходов является «Единая теория поля, пространства и времени» В.Я. Косыева, с помощью которой ученый выстраивает свой механизм расширения замкнутого пространства-времени и предлагает уравнения единой теории поля, определяющие закономерность взаимного преобразования электрического, магнитного и гравитационного полей. Вместе с этим указанные поиски обнаруживают родство с вполне легитимными областями фундаментальной науки: квантовой теорией гравитации, квантовой механикой, общей теорией относительности, которые со временем, безусловно, будут еще более плотно задействованы в построении общей системы [315].

И.П. Макарченко предлагает наиболее популярное изложение общей теория поля, отталкиваясь от Общей теории относительности А. Эйнштейна и новой математической парадигмы [148]. При этом автор последовательно определяет следующие основания теории:

- математика комплексных чисел;

- четырехмерное комплексное математическое пространство и комплексная геометрия;

- четырехмерное физическое пространство;

- закон сохранения энергии-импульса;

- материя, движение и пространство – едины, они – суть проявления одного и того же.

Поведение человека также можно исследовать с помощью полевых методов. Оригинальную теорию личности предложил немецкий психолог Курт Левин (1890-1947 гг.), чему опосредованно способствовали открытия в математике, физике поля, атомной физике, биологии. «Теория психологического поля» была разработана в русле гештальтпсихологии и описывала механизм поведения личности в совокупности окружающих условий, процессов, предметов, которые, по мнению ученого, имеют определенный заряд (валентность). Эти энергетические заряды, вызывающие напряжение человека и последующую ответную реакцию, как раз и формируют психологическое поле. Экспериментальным путем было доказано, что существуют универсальные проявления поля, которые вызывают однотипную реакцию всех испытуемых, а также индивидуальные, когда валентность меняет свой знак в зависимости от характера, предпочтений и потребностей конкретного человека [318].

Теория поля сложилась под влиянием успехов точных наук – физики, математики. Начало века ознаменовалось открытиями в физике поля, атомной физике, биологии. Заинтересовавшись в университете психологией, Левин пытался и в эту науку внести точность и строгость эксперимента, сделав ее объективной и экспериментальной. Теория Курта Левина является оригинальной теорией в объяснении человеческого поведения. Согласно ей, протекание действий целиком сводится к конкретной совокупности условий существующего в данный момент поля. Свою. Он исходил из того, что личность живет и развивается в психологическом поле окружающих ее предметов, каждый из которых имеет определенный заряд (валентность). Эксперименты Левина доказывали, что для каждого человека эта валентность имеет свой знак, хотя в то же время существуют такие предметы, которые для всех имеют одинаково притягательную или отталкивающую силу. Воздействуя на человека, предметы вызывают в нем потребности, которые Левин рассматривал как своего рода энергетические заряды, вызывающие напряжение человека. В этом состоянии человек стремится к разрядке, т.е. удовлетворению потребности [318].

И.А. Добрицына. Стен Аллен. Концепция «состояние поля» в современной архитектуре

Рассматривая актуальную идею поля в архитектуре, И.А. Добрицына обращается к работам Стена Аллена «От объекта к полю», «Состояние поля» [85]. Применяя понятие поля к архитектуре, С. Аллен тем самым указывает на динамические, пульсирующие феномены, усиливающиеся в профессиональной сфере: постоянно изменяющиеся контексты творчества; новые принципы формообразования (фрактальные, дигитальные, динамические, информационные и мультимедийные); архитектурные структуры и формы, визуально напоминающие полевые явления; а также деятельность архитектора, важная часть которой проходит в «полевых условиях». Как отмечают оба исследователя, очевидным примером «состояния поля» является инфраструктура современного города, всегда не завершенная, динамичная. Таким образом, многозначность и подвижность, нестабильность следует считать определенными родовыми факторами условиями поля [85].

Логика и эстетика поля кардинально противостоит законодательной линии модернизма в совокупности ее проявлений, изменяя саму систему архитектурных значений. Этот концептуальный сдвиг, во многом подготовленный философским дискурсом, идеями синергетики, математическими, физическими, астрофизическими теориями, технологическими прорывами, особенно, в области кибернетики, спровоцировал изменение инструментария в работе с архитектурной формой. Так, одним из популярных моделирующих устройств, как отмечает исследователь, стало дигитальное поле.

И все же для С. Аллена, в первую очередь, интересна «геометрия поля» как феномен нового структурного подхода к организации архитектурного объекта, а именно ее существенное отличие от привычной геометрии. «Состоянием поля» будет любая формальная или пространственная матрица, способная так или иначе унифицировать самые разнообразные элементы, не нарушая при этом идентичности каждого из них. Конфигурация поля свободно связывает составные части, для которых характерны пробелы и локальные взаимосвязи. Внутренняя регуляция самих составных частей имеет решающее значение, тогда как общая форма и протяженность могут меняться. «Состояние поля» это перевернутый феномен: он описывается не сводом четких геометрических схем, а весьма запутанными локальными связями. Сама форма здесь, конечно же, имеет значение, но все же речь идет не столько о форме самой вещи, сколько о форме «между» вещами» [85]. Значит, для полевых условий объекта важна не урегулированность и завершенность формы, а принципиальный механизм ее организации (или саморганизации) в каждой конкретной точке пространства-времени, продиктованный векторами и принципами развития, что может быть уже сегодня широко проиллюстрировано приемами ветвления структур, их переплетениями и динамической геометрией.

Здесь мы видим явную перекличку с синергетической парадигмой развития и самоорганизации сложных систем и метафорой ризомы… согласно которой «порядок предыдущей системы служит хаосом последующей».

И.А. Добрицына подчеркивает, что в своих рассуждениях С. Аллен пытается провести грань между «классической» геометрически упорядоченной традиционной архитектурой и «новой» архитектурой, допускающей сложность и сменяемость ориентиров. Вероятно, такое противопоставление не следует напрямую связывать с периодизацией во времени, а рассматривать как важную абстракцию, приближающую нас к пониманию архитектурной реальности.

Ссылаясь на Альберти, автор констатирует гармоническую взаимосвязанность частей и завершенную геометричность классической архитектуры, основанной на идее иерархической целостности. Обратную концепцию – интуицию постоянно изменяющейся реальности – демонстрируют в своей программной работе «Тысячи плато» которая сегодня считается одной из опорных теоретических точек в теории сложности, Жиль Делёз и Феликс Гваттари.

Весьма показательно, что развивая идею интуитивного обновления методики, С. Аллен противопоставляет традиционному геометрическому началу иной принцип – алгебраический, при этом обращаясь к достаточно древнему примеру мечети в Кордове: «Сравнение этой постройки с западной классической архитектурой дает возможность выявить контрастные принципы комбинации: один алгебраический, работающий с числовыми единицами (модулями, блоками, элементами), скомбинированными по принципу «один после другого», а другой геометрический, работающий с фигурой (линией, плоскостью, массой) в пространстве, где формируется единое целое. В Кордове независимые друг от друга элементы комбинируются по принципу добавления, аддитивно, так, чтобы сформировать неопределенное целое» [85].

Думается, что такая несколько условная антитеза геометрии и алгебры, другими словами числа-формы и числа-алгоритма, может послужить показательной детерминантой понимания художественного единства в современной архитектуре: единства морфологического (законообразного) и спонтанного – самоорганизующегося. Действительно, в процессуально-технологическом смысле поле согласуется с вычислительной парадигмой архитектуры, в русле которой архитектор обращается к математическому аппарату, скрипту как основному способу рождения формы – цифровой параметр идет впереди геометрии.

Рассматриваемая художественная интеграция – многозначное и многоаспектное, порой непредсказуемое и спонтанное явление, не укладывающееся полностью в какие-либо формализованные рамки. Представляется вполне уместным использовать аналогию с системой силовых полей с целью метафорически обозначить сложность, многополярность и динамику процессов взаимодействия. «Полевой» принцип позволяет наиболее корректно представить модель интеграции в сочетании трех укрупненных «полей»: пространственно-временного; художественного, персонального. Важный логический ход заключается в возможности использования определенных допусков за рамки жестких теоретических принципов, что соотносится с природой полей, обладающих различной интенсивностью, силой действия, разными «центрами притяжения». С точки зрения наполнения пространства «поле» в символическом смысле противопоставлено отсутствию материи, «пустоте», и является своеобразным «продолжением» объекта, его напряжений и силовых линий, в окружение.

Предложенный алгоритм перекликается с интеграционными тенденциями точных наук, прежде всего, с концепцией «единой теории поля» («теории всего») – гипотетической объединённой физико-математической теории, описывающей все известные фундаментальные взаимодействия. В философском аспекте концепция «поля» позволяет преодолеть противоречие целого и его частей: поле трактуется как единое, протяженное, практически бесконечное, но, при этом, известны множества различных по характеру взаимодействий, описываемых специфическими полями. Структурно этот «полевой» принцип отражает суть художественной интеграции, которая не является механической суммой составляющих или условий, а едина изначально как художественное целое, что заложено в самой природе творческого импульса, личности автора, произведения искусства.


Выводы по Главе 1

1. Художественная интеграция – это объединение в единое художественное целое составляющих произведения архитектуры, архитектурной среды или процесса архитектурной деятельности на основе художественного начала, представленное системой проявлений:

- явление художественной целостности искусства архитектуры;

- процесс создания художественного целого в творчестве архитектора на основе художественных закономерностей;

- взаимосвязи архитектурного творчества с искусством, наукой и философией на языке художественных образов;

- методология исследования архитектурной деятельности в многомерном единстве ее составляющих.

2. В процессе художественной интеграции искусство архитектуры гармонично объединяет необходимые общечеловеческие и профессиональные, искусственные и естественные, общественные и индивидуальные, концептуальные и образно-выразительные факторы в единое художественное целое – произведение архитектурного искусства, выражающее персональную авторскую картину мира посредством индивидуального языка архитектора в контекстах места и времени.

3. Проведенный анализ позволил выявить и систематизировать основные теоретические подходы в архитектурной науке, задающие вектор настоящему исследованию художественной интеграции:

- А.В. Иконников – изучение фундаментальных категорий, вопросы коммуникации и интегральная систематизация архитектурной деятельности;

- А.Г. Раппапорт – теория субстанциональности архитектуры;

- Ж.М. Вержбицкий – интегральная гуманизация архитектуры как части художественной культуры мира;

- М.Р. Савченко – научная методология поиска «идеального» архитектурного объекта;

- И.А. Добрицына – научные и практические полюса современной архитектурной деятельности;

- Ю.И. Кармазин – «творческий метод архитектора» как полиинтегративная методология;

- Л.П. Холодова – вопросы синергетической методологии в архитектуре как целостная система;

- Е.Ю. Витюк: «Синергетический подход к решению архитектурных задач»;

- Ч. Дженкс – интеграция природы, культуры и информации в новейших архитектурных стратегиях;

- Ю. Палласмаа – концепция ремесленной интеграции в архитектуре и искусстве;

4. На основе анализа выявлены и систематизированы основные философские и междисциплинарные подходы в разных аспектах проявления интегративности:

- Л.А. Зеленов – художественное как интегратор архитектурного;

- С.В. Норенков – архитектоника и синархия в системе архитектуры и культуры общества;

- С. Ситар – интегральная история философии архитектурного творчества;

- П. Бьюкенен – философское и антропологическое обоснование архитектурной практики на основе целостного подхода К. Уилбера;

- В.Г. Буданов – современная синергетическая парадигма;

- В.А. Колясников – фрактальная теория целостности;

- М.П. Кравченко, Б. Мандельброт – интерактивность фрактальной геометрии;

- П. Шумахер – интегральная концепция архитектурного параметризма;

- С. Аллен – концепция «состояние поля» в современной архитектуре

5. Концепция художественной интеграции в методологическом аспекте перекликается с рядом интегральных по природе направлений современной науки: теория поля, теория сложности, синергетика; фрактальная геометрия; параметризм; теория диалога; архитектоника, синархия, ноосферные подходы.

6. Под влиянием актуальных факторов развития архитектуры формируются типы художественной интеграции: культурологическая, контекстуальная, гуманистическая, техногенная, информационная, экологическая и полиинтеграция (метасистема интеграции).

7. Обобщение теоретических исследований применимости принципов синергетики в архитектуре показало определенное родство синергетической парадигмы и актуального архитектурного дискурса в аспектах развития междисциплинарности и понимания архитектурного объекта как сложной «живой» системы. Исследование подтвердило, что динамичные концепты постнеклассической науки и теории поля представляются наиболее точной метафорой искомой модели художественной интеграции в новейшей архитектуре.

8. «Поля» понимаются как абстрактные символические системы описания динамичных феноменов новейшей архитектуры, обладающие непрерывностью, неиерархичностью и интеграционным потенциалом, особенно актуальными в современной действительности.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   36


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница