Роман Обречённый часть первая глава первая



страница1/12
Дата24.06.2015
Размер3,68 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


Роман

Обречённый

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Земля в котловане была комковатая и очень неприятная на вид. Да и не земля это была вовсе, а невероятное скопление перегнившего человеческого мусора, десятилетиями утрамбовывающегося в грунт под весом тяжёлых бульдозеров. Прокисшая ветхая ткань, напоминающая волокнистую субстанцию, ржавые куски рваного железа, рассыпающиеся от одного только взгляда, выцветший, давно утративший свои свойства полиэтилен, колыхающийся бурыми ошмётками на сквозняке и прочая непонятная муть, являющаяся когда-то предметами быта. Сжатое в одну плотную массу, всё это имело неприятный чёрно-серый с коричневыми пятнами цвет, и создавало лишь иллюзию земной поверхности. Чернозём (так тут называли эту нелепую почву) моментально пропитывал своим едким составом всё, что имело несчастье с ним соприкоснуться. В первый же день Володин ватник и штаны покрылись сплошным слоем этой дряни. Кожа рук заметно посмуглела, ноги, превшие целый день в сапогах, приняли чёрно-синий оттенок утопленника, даже лица у всех рабочих покрылись тенью, словно они работали в коптильне. Отмыться от этого чёрного налёта было не так-то просто. Грязь здесь словно бы заявляла, что отныне любая вещь, с которой у неё был контакт, будет и должна принадлежать только ей, и что со временем эта вещь неминуемо станет с ней одним целым. Володя сразу понял, что оставит здесь всю свою одежду, как только объект будет закончен.

От этого культурного слоя невероятно разило канализацией. Так пахнет разложение, которое через сотни тысяч лет превращается в нефть. Стоило лишь немного поворошить лопатой в грунте, как тут же поднимался тяжёлый смрад. Тяжёлый солёный дух сероводорода, смешанный с острым запахом гниения и запахом железа резко шибал в нос при неосторожном глубоком вдохе, заставляя морщиться, как от кислого лимона. Впрочем, справедливым будет добавить, что вся эта концентрированная вонь, как и грязь, имела место лишь в яме, на глубине пяти метров. Сверху же, затвердевшая, припорошённая снегом и продуваемая колючим ветром земля не производила впечатления гигантской гекатомбы. Так, всего лишь безжизненная территория обычного мусорного полигона-спутника мегаполиса.

По случаю снега с дождём, так некстати повалившего с самого утра, в котлован отовсюду сочились струйки мутной жижи, то и дело, создавая локальные оползни и микролавины. От стен ямы отслаивались целые пласты грязи и со смачным чавканьем падали на дно, раздаваясь во все стороны мутными тяжёлыми брызгами. И чем больше падало с неба осадков, тем сильнее осыпались эти стены. Рук на всё не хватало: нужно было черпать жижу и одновременно возводить опалубку, подбивая и подстраивая к четырём здоровым швеллерам-опорам, расположившимся в углах котлована, старые размочаленные доски, иначе можно было запросто «остаться жить» под очередным пластом чернозёма. Досок для возведения надёжной защиты катастрофически не хватало, а те, что имелись, уже много раз использовались и были измочалены до плачевного состояния, лишь создавая видимость укрепления.

Володя зажмурился, оскалился и с силой тряхнул головой, стараясь прогнать неприятные мысли о том, как его заваливает гнилой землёй. Не помогло. Устало разогнувшись после бесцельного махания лопатой, он поднял голову вверх и внимательно осмотрел стены на предмет новых отслоений. Стянул рукой душный респиратор и, забывшись, с силой потянул в себя воздух, но тут же закашлялся от ударившего в нос резкого смрада. Пришлось прикрыться рукавом, таким же чёрным и липким, как и всё вокруг. Запах проникал и через маску, однако, пока работаешь, то постепенно принюхиваешься и не замечаешь его, но как только останавливаешься, чтобы передохнуть и покурить, вонь тут же обволакивает тебя.

Воткнутая в ненадёжный грунт лопата, начала медленно наклоняться в сторону, Володя попытался подхватить её кончиком сапога, но чуть не рухнул сам, не заметив того, как уже по щиколотку погрузился в топкое болото, неотвратимо образовывающееся под ногами. В последний момент он поймал равновесие и замер. Черенок, хлюпнув, исчез в чёрной жиже.

- Твою мать! – вслух выругался Егонин. В то место, где исчез черенок, полетел злой плевок, - сука!

Первым его неосознанным желанием было тут же кинуться за лопатой, но, потянувшись, он передумал, выпрямился и безразлично махнул в пустоту рукой. Всё равно черенок уже измазался в грязи, стал скользким и липким.

Со стены съехал крупный пласт мусора и шлёпнулся в воду, обдав Володю кучей брызг. Лицо покрылось холодными каплями, от которых потянуло свежей гнильцой, но он даже не подумал о том, чтобы утереться (только размажешь грязь по лицу), а лишь глухо выругался в пространство. Работая, Володя всё время вспоминал, как в прошлом году, во время рытья траншеи рядом с бетонным забором, насмерть придавило двоих рабочих свалившейся вниз монолитной секцией. И никакие каски их не спасли.

Обросшее цементом и грязью корыто (так называли вагонетку), заполненное до краёв вязкой жижей, плавало тут же, под ногами, удерживаемое от погружения в неведомые глубины толстым тросом от СПК. Володя на секунду задумался, пытаясь прикинуть, что лучше: выбраться из котлована сейчас, на пронизывающий ветер с косым мокрым снегом, чтобы поднять и вывалить грунт или сначала спокойно покурить внизу, утопая в болоте, не кутаясь при этом в сырую телогрейку. Мёрзнуть и маячить у всех на виду, не хотелось, поэтому он решил никуда не вылезать, всё равно никто не считал, сколько вагонеток он наполнил. Приняв решение, он тут же вспомнил, что электричества нет с самого утра, а, следовательно, СПК не работает и поднять вагонетку не сможет. «Хорошо, что не полез», - вымученно улыбнулся он.

Оценив скорость погружения в жижу, Володя нашёл её некритичной. Двумя чистыми пальцами он аккуратно вытащил из внутреннего кармана пачку сигарет и коробок спичек. На стройке спичками пользовались все без исключения, но не от бедноты, а потому, что постоянно приходилось прикуривать грязными и мокрыми руками, от которых кремень зажигалки тут же сырел и переставал давать искру. Над новичками часто посмеивались, глядя на их нелепые попытки прикурить зажигалкой.

Чтобы не испачкать фильтр, Володя извлёк сигарету из пачки зубами, затем вытащил из коробка сразу две спички, поднёс обе ладони близко к лицу, чиркнул и тут же прислонил конец сигареты к вспыхнувшему огоньку, после чего, пыхнув уголком рта, ритуально потряс коробок и бросил его в карман. Хотя ветер практически не задувал в котлован, это был действенный способ прикурить с первого раза. Егонин использовал две спички по привычке, не желая лишний раз лезть в коробок, после неудачной попытки. Закурив, он сладостно затянулся, закинул голову и выпустил сизую струю в серое облачное небо. Вкус дыма на время затмил все остальные запахи. Теперь можно было расслабиться и подумать о чём-нибудь хорошем. А, лучше, вообще ни о чём не думать, чтобы не забивать голову.

Очнувшись через пару минут от созерцания стрелы СПК, угрожающе нависавшей над котлованом, Володя обнаружил, что тонет. Плывун – штука опасная, похуже зыбучих песков. Нужно быть очень аккуратным, чтобы ненароком не оставить в жиже свой сапог. Егонин несколько раз подряд затянулся, наслаждаясь остатками табачного дыма, бросил бычок, который с пшиком испустил последний дух и, схватившись за край опалубки, медленно потянул правую ногу вверх. Пришлось приложить немало усилий, чтобы сапог, с фырканьем и кряканьем, показался, наконец, на поверхности. Пока Володя боролся со стихией, ему вспомнилось, как Кирилл из соседней бригады однажды утопил в такой же жиже связку гаечных ключей, а потом, когда полез её искать, оставил там же сапоги. Кирилл очень красочно описывал свою борьбу, рассказывая, как до последнего держался за скользкие голенища, а плывун с поразительной жадностью, как живой, всасывал их в себя сантиметр за сантиметром. И, казалось, чем сильнее Кирилл их тянул, тем сильнее плывун их всасывал в себя. В конце концов, они исчезли, и сколько Кирилл не старался, так и не смог их вытащить. Пришлось идти и покупать новые, на свои деньги. Сапоги выдавались раз в год и считались собственностью фирмы, впрочем, как и вся остальная спецодежда.

Устроившись понадёжнее на расстоянии вытянутой руки от подъёмного троса, стоя на одной ноге, Володя принялся шерудить свободным носком второй ноги в луже в поиске утонувшей лопаты. Нащупав инструмент, он поддел черенок и потянул его на себя. Вопреки ожиданиям, лопата легко поддалась, и уже скоро Егонин опирался свободной рукой на скользкий черенок, вытягивая из жижи вторую ногу.

Для работы в нестабильном грунте строителям полагались доски плохого качества, которые можно было настелить поверх, однако, всё имевшееся дерево пришлось пустить на опалубку, которой не хватило даже на то, чтобы укрепить нормально пару стен, трещавших по швам и норовивших вот-вот развалиться. Приходилось пользоваться всем, что попадалось под руку и приноравливать это к окружающим условиям.

В жиже неизменно что-нибудь пропадало. Бригадир ругался, членам их бригады постоянно доставалось за утерянный в плывуне молоток или крючок для вязки арматуры. Но потери были неизбежны. Впрочем, рабочих пугала не столько бригадирская ругань, сколько заиметь «счастье» копаться в этой грязи, ныряя в неё чуть ли не с головой, в поисках утерянных инструментов. Намучавшись, Валерий Михалыч, самый старший из них, нарезал себе верёвочек, которыми стал привязывать инструмент к одежде, после чего пропажи существенно снизились.

Бригадир ругался постоянно, по любому поводу. И даже сейчас, копошась на дне котлована по колено в грязи, Володя запросто мог отхватить несколько грубых слов просто так, для профилактики. Тем не менее, Егонин знал, что бояться нечего, потому что Семёныч был занят починкой электрощитка и не оставит это занятие, пока не доведёт дело до конца. Сейчас, от наличия электричества зависела вся их работа, потому что если бригадиру не удастся включить насос в самое ближайшее время, то котлован, постоянно подмываемый грунтовыми водами, обрушится сам в себя.

Ситуация усугубил дождь со снегом. Дно котлована стремительно заполнялось. Пару часов Егонин укреплял хлипкую конструкцию, как мог, но справиться с постоянно прибывающей водой было не так-то просто.
Контора, в которой работал Володя, специализировалась на прокладке подземных коммуникаций, наиболее подходящим обозначением качества работ которой являлось то, что по этим коммуникациям течёт. Стройматериал использовался наихудший, самый дешёвый, который мог предложить рынок, спецодежда быстро изнашивалась, особенно рукавицы, которые приходилось подшивать вечерами. Черенки лопат ломались, а штыки скатывались в трубочки после непродолжительной работы с ломовой глиной. Особо упорные рабочие выгибали их обратно с помощью кувалды, пассатижей и арматуры, прозорливые же покупали лопаты на собственные деньги – всё равно деваться было некуда. Кольца и трубы из дешёвого цемента трескались и лопались при попытке уложить их в траншею. Приходилось их восстанавливать своими руками уже на месте. Необходимая для строительства техника приобреталась в сильно потрёпанном состоянии и поэтому постоянно ломалась. В этом заключалась особая экономическая политика фирмы, когда проще и дешевле было купить старое, едва работающее, а затем наказывать бригаду техников-ремонтников, чем покупать новое.

Как и многие предприниматели, директор фирмы существовал за счёт кредитов, а не прибыли, который никогда и не было, потому что большинство объектов имели муниципальный статус.

Ну и, конечно же, все воровали. Все начальники. От главного инженера до последнего мастера. Тащили всё: материалы, технику, даже бытовки. Всё это оседало на чьих-то дачах. «Воровали» даже рабочих, перебрасывая бригады с объектов на частное строительство. В общем, крутились, как могли и в целом не бедствовали. Рабочим же воровать было абсолютно нечего, разве что пачку электродов и пару лишних черенков, у самих себя же.

Строили из чего придётся. Опалубку для будущей камеры снимали с прошлой, а до этого с ещё одной, а до этого многие доски использовали как настил. Сильно измочаленные концы превратились в лоскуты, местами дерево вообще сгнило, и даже десяток гвоздей был не в состоянии плотно скрепить две доски вместе. Из-за этого опалубка превращалась в довольно шаткую и опасную конструкцию, работа рядом с которой могла обернуться если не трагедией, то серьёзными травмами. Под давлением постоянно осыпающегося грунта, доски трещали, образуя проёмы и трещины из которых неопрятно торчали куски гнилья, как из пасти неразборчивого в еде кашалота.

Виновного во всех бедах, как водится, не существовало в принципе. По мнению директора, это были необразованные рабочие, не желающие выполнять свои обязанности качественно. По мнению же самих рабочих, виноват был директор, экономивший на всём и озабоченный лишь тем, как получить в банке новый кредит под очередной объект. Кто-то говорил, что виноват начальник снабжения, который давным-давно распродал всё что можно, в том числе и дерево, а на стройку поставлял давно отработанный шлак, который не годился даже на дрова. Всё вместе это приводило к низкой зарплате и, что важнее всего, к травмам.

Егонин понимал, что он не имеет права нарушать технику безопасности и работать в таких условиях, но кто здесь станет выслушивать его? Не нравится – собирайся и ищи другую работу, а на твоё место всегда придёт кто-нибудь ещё. Правила выполняются лишь там и тогда, где следует ожидать возможной проверки, а на гигантскую помойку, за высоким забором, ни один проверяющий не сунется. Так что уж разводить нытьё про крепёж для опалубки?

«Дерево можно и нужно использовать несколько раз. Это вполне адекватная эксплуатация ресурса. Но ведь у всякой вещи есть срок годности? - думал Володя, сосредоточенно протирая старым куском тряпки склизкий черенок, - хоть доска и не подгузник, но не двадцать раз же её переставлять туда-сюда, когда очевидная негодность на лицо?» Впрочем, этими вопросами задавался не только он один, а все без исключения. Он знал наверняка, что бригадир Егор Семёныч, возясь сейчас со щитком, озабочен подобным вопросом настолько остро, что даже зубная эмаль у него страдает от постоянного скрежета. И водитель Сергей Тишков, безуспешно пытающийся привести в нормальное состояние свою потрёпанную колымагу, тоже это понимает. Да и все остальные на этом проклятом объекте прекрасно представляют себе, что так работать нельзя. И даже начальник участка, та ещё сволочь, которому стало вообще наплевать на всё в этой жизни, после того, как умер его единственный сын, осознаёт, что строить в таких условиях невозможно. Но сделать ничего не может. Система.
Как Володя не старался, всё равно зачерпнул сапогом холодной ноябрьской воды и с досадой выругался. «Теперь до конца дня придётся ходить в сырой портянке», - подумал он.

- Включите насос! – крикнул он в пустоту, стараясь поставить ногу так, чтобы случайно не зачерпнуть и вторым сапогом тоже. Он прекрасно понимал, что насос заработает сам, автоматически, но только тогда, когда Семёныч починит щиток, но всё равно крикнул. От злого веселья в душе. Вдруг, кто-нибудь там, наверху, услышит, когда будет проходить мимо и потеряет из-за этого ход своих бесконечных серых мыслей.

- Они ещё возятся! – внезапно раздался откуда-то голос Сергея Паршукова. Володя не стал смотреть, откуда именно.

Нужно было выбираться, иначе появлялся риск замочить не только ноги, но и промежность. Раскорячившись, Володя дотянулся кончиками пальцев до холодного швеллера и аккуратно, контролируя все свои движения, стал подтягиваться ближе к стене. Лопату он выбросил наверх мощным толчком за несколько секунд до этого.

Через минуту ему удалось кое-как примоститься на железке в метре над уровнем жижи. Между швеллерами, вертикально вбитыми в землю, было приварено несколько горизонтальных балок, для укрепления конструкции. Сидеть было неудобно, металлическое ребро больно резало зад, но устроиться как-нибудь по-другому было невозможно. Володя принял наиболее комфортную позу и занялся промокшей ногой. Внутри сапога неприятно чавкало и хлюпало и если не решить эту проблему сейчас, то поднявшись наверх, на ветер, можно было запросто простудиться. Балансируя всем телом, Егонин сдёрнул сапог и размотал портянку.

- Заодно и постираюсь, - усмехнулся он себе под нос, наблюдая за грязной струёй воды, стекающей с некогда белой тряпки.

Выжав портянку, он укрыл ей ногу, на секунду задумался, поглядел вверх – не наблюдает ли кто за ним, и закурил снова. «Пока я один, торопиться мне совершенно незачем», - решил он. По идее, Паршуков должен был работать вместе с ним, но Володя нарочно отправил Сергея в помощь к водителю экскаватора, логично рассудив, что и от него одного в этой яме толку мало, а вдвоём они будут лишь мешаться друг другу. Нога, накрытая портянкой, стала замерзать и, быстро докурив, Володя обулся. Теперь, когда он расслабился, вылезать наружу уже не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Он представил себе, что если бы его прямо сейчас отпустили домой, то даже эта весть не принесла бы ему радости. А так, если отвлечься от дурацких грёз, то можно было предугадать, что наверху Семёныч тут же припашет его какой-нибудь ненужной деятельностью. Володя, было, задумался о новой сигарете, но никотин уже лез изо всех щелей, и даже мысль об этом вызывала немедленное отвращение. В общем, иных вариантов, кроме как лезть наверх, не имелось.

Пока он рассуждал о том, что делать дальше, под каской противно зачесалась голова. Володя машинально провёл по пластику пальцами, но должного эффекта, естественно, не ощутил и расстроился. Тогда он стукнул по каске кулаком, в надежде, что это устранит проблему, но стало только хуже. К зуду прибавилось ещё и чувство тупой не сильной боли. Пришлось снимать каску и шапку, а затем с раздражением копошиться грязными пальцами в грязных волосах. Как раз в этот самый момент его окликнул Сергей, сказав, что требуется помощь.

На ветру Володя ещё сильнее затосковал по своей яме. Сырая портянка в сапоге остыла, а нога замёрзла. Зябко кутаясь в телогрейку, он направился за Сергеем в сторону экскаватора. Возле машины столпилась вся бригада. Даже Семёныч бросил свой щиток и наблюдал вместе со всеми за озабоченным водителем, суетливо скачущим по рабочей площадке вокруг кабины.

Экскаватор утонул. Точнее, ещё не совсем утонул, но уже погрузился в грунт наполовину. По крайней мере, обе гусеницы уже скрылись в яме с грязной водой, при этом, машину ощутимо накренило набок. «Если эта штука завалится, то будет весьма хреново», - подумал Володя, представляя себе беспомощно торчащий из воды одинокий остов кабины. Паршуков, как только они подошли, тут же кинулся вычёрпывать ведром воду, чем рассмешил Егонина, однако суровая гримаса на лице Семёныча заставила его подавить улыбку. Спасти экскаватор мог только другой экскаватор, превосходящий этот размерами, либо бульдозер. Но в паре с краном. Бульдозеры работали на свалке в достаточном количестве, но ни один из них не стал бы просто так возиться с утонувшей техникой, тем более в середине рабочей смены. У всего есть цена, у утонувшего экскаватора – особая. В литрах. Но перед этим всё равно требовалось осушить лужу, а насос не работал. Поэтому ничего не оставалось, как вычерпывать прибывающую воду ведром. Ну, или курить с независимым видом, чем успешно занимался зам бригадира Валера. Уткнув штык лопаты в землю он, предварительно подложив под тупой конец рукавицы, навалился на черенок всей грудью и с интересом наблюдал за происходящим. Он всегда курил только одним способом: зажимая сигарету во рту и выпуская дым через ноздри, из-за чего его густые усы приобрели характерный коричнево-рыжий оттенок и выделялись из общей седины. Руки, по случаю холодов, он держал в карманах, а летом постоянно поглаживал ими свою короткую, но густую бороду. Валера был самым старым в бригаде и самым мудрым, имел неплохой послужной список, начиная от добычи угля на шахтах Донбасса и кончая разработкой угольных пластов на Шпицбергене. В его присутствии даже громогласный Семёныч сбавлял тон.

- Говно-дела, - Валера вкратце объяснил ситуацию подошедшему Егонину. Сигарета осталась у него во рту.

- Что. Тонет? – Володя и так видел, что происходит, но спросил лишь потому, что знал, что Валера ждёт вопроса.

- Тонет, мать его, как кусок говна, - вставил бригадир и, сплюнув в лужу, желая показать всё своё презрение к ситуации, добавил - в говне. Ничего не помогает. Так и утонет весь к чертям. Эй, Серёга! – Крикнул он экскаваторщику, - ты бы ковш вверх-то задрал!

- Это зачем ещё?

- Чтобы было к чему трос цеплять, когда он весь под воду уйдёт!

- Да пошёл ты! – без злобы ответил Тишков. Он, наконец, осознал тщетность своих попыток что-либо изменить и присматривался к тому, как бы половчее спрыгнуть на твёрдый берег.

- Да оставайся там, на своей подлодке! – Продолжал насмехаться бригадир.

Больше всего Володю поразило отсутствие злобы в голосе у Семёныча. Это было не похоже на бригадира, который в рабочее время общался со всеми исключительно матерным криком. Его лицо, красное и дикое, постоянно находилось в крайней степени невероятного напряжения, словно его вот-вот должно разорвать на части. А лоб, покрытый сетью складок и морщин, превращался в сплошную бугристую поверхность.

Володя вдруг осознал, что случилось нечто такое, что перешло всяческие границы, и бригадир Богачёв просто-напросто перегорел. Закончился. Вспыхнул и потух, как лампочка от большого напряжения. И теперь его широкая, как блин, рожа улыбалась во всю свою возможную широту бестолковой улыбкой.

Из-под шапки Егора, придавленной сверху каской, выбивались слипшиеся кудри, что, вкупе с огромным носом с красными прожилками, делало его лицо совсем уж деревенским и непосредственным. Семёныч вообще был человеком типичного сельского типа – плотный и невероятно сильный, как и полагается немудрёному деревенскому мужику. При этом чувствовался в нём несгибаемый внутренний стержень, хотя Володя представлял себе не стержень, а, скорее, огромный булыжник, обросший жиром, мышцами и волосатой серой кожей, как гиппопотам. Бугор не курил, говорил, что накурился однажды в детстве чуть ли не до смерти, поэтому ему не требовалось снимать рукавицы во время рабочего дня, из-за чего кожа на его руках была светлее, чем у многих. А из-за лёгкой припухлости и без того огромные белые кисти казались безразмерными. На черенок, как Валерий Михалыч, Богачёв никогда не опирался и не садился, как это делали многие копатели, потому что тот легко мог сломаться. Бестолковой траты инвентаря, да и вообще материалов, пускай и самого низшего качества, он не терпел.

Егор Семёнович был, что называется, врождённым бригадиром. Наверное, если показать его незнакомому человеку, так тот безошибочно определил бы, что перед ним строитель, руководитель бригады. Случается в людях такая внешняя предрасположенность к профессии. Как иногда бывает, что посмотришь на человека и сразу понимаешь, как его зовут, так и здесь, смотришь и понимаешь, что человек всю жизнь копался в земле. Крупный, рожа кирпичом, громогласный, простой, он был из тех, кто увидит тебя в другом конце вестибюля метро или торгового центра и начнёт орать так, что ты не захочешь, но остановишься, а потом будет на всю ивановскую здороваться с тобой и трясти твою маленькую ручку, утопающую в его безразмерной ладони.

В своей области он был настоящим профессионалом, а также хорошо разбирался ещё в нескольких смежных областях, типа устройства автомобилей или жестяных работ. С завязанными глазами, только по одному звуку мог определить, что за машина перед ним и какие у неё проблемы в ходовой части. Ну и ко всему - заядлый рыбак и дачник, построивший дом и баню, своими руками из материалов, которые взял, точнее - украл со стройки.

Дома его ожидала порядком надоевшая жена, взрослые дети, гараж и автомобиль волга, у которой месяцами промывался в керосине карбюратор, а двигатель находится в состоянии «за день можно собрать». Именно по этой причине Богачёв торчал на объектах практически безвылазно, уезжая домой лишь тогда, когда строительство заканчивалось.
В полушутливых тонах Володе пересказали, что произошло, пока он возился в котловане. Оказалось, что Сергей спокойно разрабатывал площадку под новый котлован и уже вырыл квадрат три на три и глубиной метра полтора (чёрный конус грунта медленно растекался на фоне), как вдруг, без видимых на то причин, край на котором расположился экскаватор, плавно, но резво сполз вниз. Машину опрокинуло было вперёд. Сергей вовремя успел сориентироваться и упёрся ковшом, выравнивая положение. Уровень воды в яме стремительно поднялся. Пока Сергей пытался всеми способами выбраться назад, гнилая жижа засасывала агрегат всё сильнее. Водитель слишком поздно понял, что крутящиеся гусеницы, только усугубляют ситуацию, превращая последний намёк на грунт в жидкую кашу. Ковш, как покалеченная рука, отрывал всё новые слои от «берега», безуспешно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. «Со стороны это было выглядело мощно, - рассказывал Валера, - экскаватор неистово машет ковшом, грязь во все стороны, словно жирный бегемот, пытающийся выбраться из болота. А ты всё пропустил, - добавил он». В результате машина лишилась последней опоры и ушла в свободное погружение.

Сергей был опытным экскаваторщиком. Настоящим профессионалом. Порой, он со своим лязгающим и постоянно ломающимся агрегатом работал в таких условиях, в которых работать невозможно было в принципе. Однажды его загнали в бурелом, где ковш едва умещался между деревьями. И он работал, копая траншею для силового кабеля. Но самый шик профессионализма Тишкова заключался в том, что он умел ковшом подцепить с асфальта приоткрытый коробок спичек, поставить его вертикально и аккуратно закрыть.


- Не земля, а говно здесь кругом, - констатировал Михалыч в конце своего рассказа. Ему никто не ответил.

Валере Карасёву было почти шестьдесят, коренастый, невысокий, с удивительным оттенком благородства на лице, совершенно не соответствующим окружающей действительности. Валера был душой всей этой недружной компании. Жил под Серпуховом, на стыке Московской и Калужской областей и был единственным из всей бригады, кто ездил домой регулярно, соблюдая расписание. Без него было скучно. С ним интересно. Каждый раз, когда он уезжал, у бригадира портилось и без того вечно ужасное настроение. С Богачёвым Валера был знаком ещё со времён Шпицбергена, и бригаду они создавали, по сути, вдвоём, но позицию главного, занимал всё-таки Егор. И дело тут было даже не в возрасте или опыте, а, скорее, в наглости и напористости, а также изрядной доли изворотливости. Валеру рабочие уважили, а Богачёва боялись, но понимали, что существуют исключительно его стараниями. Карасёв, в свою очередь, служил неким подобием амортизатора между бригадиром и подопечными, часто заступаясь за последних. Впрочем, сказать, что Егора Семёновича никто не уважал, нельзя, все прекрасно осознавали, что свой хлеб он даром точно не ест. Кроме своих прямых обязанностей, бригадир ещё занимался тем, что выбивал у начальства рабочую одежду, инструмент и, наряду с начальником участка, занимался привлечением на объект хорошей техники с адекватными водителями. За умение грамотно поставить себя и свою бригаду, защищая рабочих от самодурства руководителей, Богачёву готовы были прощать и хамство, и грубость, и многое другое.


Володя попал к нему в бригаду не случайно. В отличие от большинства рабочих в их конторе, приехавших на заработки из Тулы, Семёныч проживал где-то под Клином и считался практически местным. В связи с этим, он старался собрать себе бригаду из таких же жителей Подмосковья. В фирме работало всего двенадцать бригад, десять из них состояли из туляков, одна чисто хохляцкая и одна богачёвская, в которую направили Егонина.

Три года назад, когда Володя только пришёл устраиваться на работу, он вызвал безмерное удивление, как среди рабочих, так и у начальства. Сложно было себе представить коренного москвича, который пришёл устраиваться на должность копателя траншей и прочей возни в грязи. Однако москвич проявил настойчивость и желание, уверив директора (который решил пообщаться с Егониным лично), что лучше копать котлованы, чем сидеть целый день в душном офисе. Ему и тут не совсем поверили, уж очень неожиданным было желание, но так случилось, что как раз в этот момент у Богачёва образовалось пустое место в бригаде, и он, ради эксперимента, решил взять к себе «нежного москаля». «Будешь у меня копать, никуда не денешься!» - прямолинейно заявил он, рассматривая Володю в упор, хотя тот, вроде бы, за этим и пришёл. На этом с трудностями трудоустройства было покончено, начались будни, во время которых выяснилось, что, несмотря на свой непривычный социальный статус, работает Егонин неплохо. Без лишнего энтузиазма, но вдумчиво и без устали. Тем не менее, многие туляки, тут же перешли с насмешек на более грубое: «припёрся тут наш хлеб воровать». В рабочей среде считалось, что если татары имеют потомственное право на уборку улиц и дворовых территорий, то лишь одни они, туляки, могут рыть ямы, котлованы, траншеи и прочие штольни. И более никто. Ну, разве что, хохлы, проработавшие на угольных шахтах, да и то, в умеренном количестве. Для Егонина такое отношение было вполне ожидаемым, и никаких душевных страданий он не испытывал, плевав в душе на мнение рабочих-туляков.

На самом деле, такой странный выбор для москвича объяснялся довольно просто: отсутствие высшего образования и, как следствие, угроза загреметь в армию. Заниматься прокладкой подземных коммуникаций можно было и без военного билета, что выгодно отличало этот вид деятельности от многих других. Никто не стал бы искать уклониста именно здесь, на стройке. Да и работать на воздухе было намного приятнее, чем просиживать дни за монитором. Так ему казалось. Володины знакомые считали, что такая странная альтернатива ничем не лучше самой армии, но Егонину было наплевать и на это мнение тоже. В конечном итоге он решил, что лучше копаться в земле, чем принимать ежедневное участие в соревнованиях по разбиванию табуреток об голову и прыжкам в противогазе с ломом в руках по плацу. «Тут и дом рядом и деньги платят», - рассуждал он, принимая решение. Что же касается выбора между обычной стройкой и прокладкой коммуникаций, то тут дело решилось совсем просто. Для строительства зданий требовалось, какое-никакое, но образование или опыт, а для рытья траншей не требовалось ничего.

Работали вахтовым методом, десять дней на стройке - пять дома. Смены составляли таким образом, чтобы из шести человек, четверо всегда присутствовали на объекте. Однако официальный график соблюдали редко - жалко было тратить лишние выходные, за которые платили в двойном размере. Таким образом, Володя, имея возможность, ездил на работу постоянно, а если объект располагался далеко от дома, то и вовсе оставался ночевать в бытовке. В периоды призывов, он и вовсе не вылезал со стройки, стараясь лишний раз нигде не маячить. К сожалению, среди коллег такое поведение не одобрялось, каждый из работяг прошёл в своё время через армию и на уклониста смотрели с укором и пренебрежением. Впрочем Володя подозревал, что первопричиной плохого к нему отношения является всё же не нежелание служить, а то, что он москвич. Москвичей не любят нигде. Возможность ездить домой хоть каждый день, многих доводила до приступов неконтролируемого бешенства.

Рабочий из Тулы каждый раз вставал перед тяжёлым выбором: либо остаться на объекте и заработать побольше, либо отправиться домой к жене и детям, по которым, не смотря на всю свою чёрствость и грубость, успевал соскучиться.

Всё это и многое другое Володя усвоил в течение первых месяцев и был очень рад удачному стечению обстоятельств и главным образом наличию такой вот, почти московской бригады и волевому бригадиру, способному поставить на место любого, ограждая тем самым Егонина от острых ситуаций.



***
Владимир Егонин родился в восьмидесятом году в семье обычного инженера в Москве. До шести лет, как и положено, ходил в детский садик, хулиганил, не слушался родителей и воспитателей, и не спал во время тихого часа. Но, в отличие от молодых родителей, воспитатели его не любили и даже немного побаивались. Володя был угрюмым, недружелюбным и малообщительным малышом с непонятной взрослым хитрой злобой. Однажды он обманом накормил остальных малышей песком из песочницы (который он заблаговременно насыпал в карманы курточки), убедив тех, что это специальное домашнее угощение. Дети, было, не поверили такой наглой лжи, но Володя был невероятно настойчив и даже сам согласился отведать небольшую горсть песка на глазах у всей группы. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы все потянули к нему свои ладошки.

В начальной школе белобрысый Володя ничем среди сверстников не выделялся, знаниями не блистал, но и в хвосте не волочился. Был в меру драчлив и хитёр на всякие выдумки. Как-то раз он подговорил товарищей, вместе с которыми он устроил массовый поджёг мусорных бачков в школьном дворе, вылившийся в результате в целую историю с вызовом пожарных и даже местного участкового. За что был сильно наказан.

В двенадцать лет у него умер отец, и Володя остался с матерью и бабушкой. По поводу умершего переживал не сильно, тем более что в последние годы отец начал сильно выпивать, доставляя немало проблем всему семейству. Он и до этого не сильно участвовал в воспитании сына, а после увлечения алкоголем, так и вовсе перестал обращать внимание на сорванца, прибегая лишь к воспитательно-пьяной ругани, в сочетании с поркой ремнём в особых случаях. На фоне практически полного отсутствия отцовских чувств, Володя постепенно перестал воспринимать его как своего родителя, относясь к нему, как к знакомому дяде, по странному совпадению, проживающему в одной с ним квартире.

Александр Егонин, хоть и имел высшее образование, но не имел при этом ничего сколь-нибудь отдалённо напоминающего характер. И когда наступила пора кризиса среднего возраста, он не нашёл ничего лучше, чем предаться банальному пьянству, оправдывая таким образом все проблемы в своей голове. Благо за собутыльниками далеко ходить не пришлось - серое здание научного института, в начале девяностых было сплошь набито такими же неудачниками. В семье начался разлад, выпивая, отец становился агрессивным и принимался самоутверждаться за счёт тех, кто не мог дать ему сдачи. Естественно, всё это не могло не отразиться на мальчике. Рискуя вызвать гнев родителя, он приучился таскать у того деньги, компенсируя таким образом баланс сил. В десять лет он уже курил, в одиннадцать покупал вино (в районе было несколько магазинов, где алкоголь продавали детям за красивые глаза и уверение, что их послали родители). Такое поведение и такие покупки очень быстро привлекли ребят из трудных семей. Они быстро сбились в шайку, терроризирующую всех жителей в округе. Естественно, больше всего доставалось сверстникам – избиения, вымогательство карманных денег, грубые попытки затащить к себе в «банду». Впрочем, возникающая внезапно сила, всегда привлекает к себе негативное внимание ещё большей силы, поэтому мальчишкам немало доставалось от других хулиганов. Жёсткая дворовая конкуренция занимала большую часть их свободного времени. Домой он приходил в синяках, чем сильно огорчал маму, но при этом воодушевлял пьяного отца, который, завидев у сына очередную ссадину, хрипло восклицал: «мужик!». Однако затем брался за ремень и начинал проводить воспитательную работу.

Взрослым тоже доставалось. Разбитое стекло считалось малой из бед, причинённых хулиганами. Апофеозом Володиных проделок можно было по праву считать искусственный бассейн в подвале одной из местных пятиэтажек. Как-то раз они с ребятами спустились в подвал и выкрутили все краны забавы ради. В течение нескольких дней вода прибывала не переставая. Прежде чем всё это обнаружилось, подвал успел наполниться по колено. Из него мигрировали крысы, но взамен развелись комары и прочие насекомообразные гады в невероятных количествах. В доме перестала идти вода. Скандал был на весь район, детей поймали, но сделать ничего не смогли, только отругали.

И не было бы на Володю никакой управы, если бы не смерть родителя.

Отец умер внезапно, но при этом до невозможности банально. Пьяный, он угодил под электричку, на которой собирался ехать с работы домой. Похороны в закрытом гробу, скудные поминки, какие-то дальние родственники с траурными лицами и собутыльники с куцыми искусственными соболезнованиями. Володя практически не осознал произошедшего. Или не захотел осознавать. Тем не менее, случившееся пошло ему на пользу. Он успокоился. Можно сказать, что он впервые в жизни ощутил некую ответственность за себя и оставшихся членов семьи. Больная мать и старая, измученная вечным пьянством погибшего сына, бабушка, требовали к себе внимания. Однако, как ни старался Егонин выбраться из того положения, в которое он себя очень успешно загнал, общее состояние его подростковых дел оставалось крайне неутешительным. По окончании седьмого класса выяснилось, что у него полно двоек и это является серьёзным основанием для того, чтобы оставить его на второй год. Кроме того, некоторые ребята из их общего круга не могли не заметить отдаление своего «члена» и начали проявлять к нему свойственное в таких случаях внимание. Он превратился в предателя. Сюда ещё прибавилось отсутствие постоянно воруемых у отца денег (у мамы с бабушкой Егонин таскать не решался). Всё это поспособствовало быстрому превращению в изгоя. Вчерашние друзья начали его травить. Но не только они с радостью накинулись на новую жертву, также Володе доставалось от тех, кого он сам ещё недавно с наслаждением гонял. Почувствовав слабину, они набросились на него всем скопом, с лихвой воздавая за прошлые обиды. Караулили, били, а если огрызался - бросались камнями.

Но нельзя сказать, что он не сделал выводов. Оставаясь в одном и тоже классе второй год подряд, сидя за своей «любимой» партой, успеешь обдумать многое. И Егонин осознал. Такое изредка случается, когда уже потерянный, казалось бы, человек, вдруг начинает потихоньку выкарабкиваться из своей ямы, меняет окружение, идеалы, интересы. Самый большой урок, который он извлёк из всей этой истории, заключался в том, что уважение, основанное на мелких деньгах, стыренных из отцовского кошелька, не имеет никакой сколь-нибудь существенной цены. Ещё вчера он раздавал свои товарищам сигареты, а уже сегодня они кидались в него камнями и гоняли по всему району. Пришлось даже менять привычные пути, чтобы случайно не столкнуться с кем-нибудь из них.

В дневнике, после засилья «лебедей» стали преобладать тройки, и начали даже проскакивать четвёрки. Учителя ощутили стремление, пошли на встречу, пытаясь привести в чувство душевное состояние второгодника, вывести его из депрессии.

Но тут случилась очередная трагедия – внезапно умерла его мама. Уже несколько лет она тяжело страдала мигренями и общим упадком сил и, в конце концов, это её состояние вылилось в инсульт, который она не смогла пережить. В отличие от смерти отца, это известие Егонин спокойно перенести уже не смог и перешёл в восьмой класс с полным отсутствием желания заниматься чем-либо. Без друзей, без поддержки, на попечении у старой бабушки, которая сама могла в любой момент отойти в мир иной и оставить Володю совсем уж одного. Он знал, что в лучшем случае его ожидает попечительство, а в худшем, интернат с такими же брошенными, озлобленными на весь мир подростками.

Бабушка безуспешно пыталась поддержать внука, ободрить, а когда поняла, что её методы не приносят желаемого результата, собралась и поковыляла в школу, просить поддержки у сверстников. Но пользы это не прибавило, лишь разозлило пацана, который после её крестового похода стал получать ещё больше насмешек в свой адрес. Мальчишкам и так трудно проявлять сочувствие, в особенности к тем, кто ещё недавно наводил на них страх, поэтому они ещё с бо́льшим воодушевлением принялись отвечать ему его же монетой.

Володя, уже свыкнувшийся с мыслью о том, что интернат неминуем, на полном серьёзе стал готовиться к побегу. Но, проводя на улице всё своё свободное время, скитаясь, как ветер, между серыми коробками мрачных пятиэтажек, мысли его стали стремиться в иное русло, день ото дня становясь всё сильнее. «Всем плевать на меня, никому не нужен, да и мне самому здесь делать нечего, - размышлял он, нарочно стараясь ступить в лужу или в грязь, - выход один: покончить со всем этим».

Поначалу Володя боялся признаться самому себе, что под «покончить со всем этим», он подразумевает самоубийство. Боялся этой мысли, как результата какого-то сумасшествия, полагая, что если он в этом себе сознается, то тут же превратится в пациента психбольницы. С другой стороны, он не видел никакого иного пути. От себя не убежишь, думал он. Успокоиться и найти иные решения, Володя был просто не в силах. Любое решение требовало действий, а сил и, главное, мотивации для этих действий он не находил. День за днём, с утра до вечера в его голове пульсировала мысль о чёрной безысходности. Своей бабушке он давал ещё год, максимум два. Простая и бескорыстная забота о старом человеке с целью продлить ему существование просто не приходила Володе в голову. Юношеский максимализм не предусматривает таких решений.

Пугала лишь страшная боль, которая неминуемо должна была возникнуть на самом краю. Он не мог точно себе объяснить, какие конкретно ощущения должны возникнуть и из-за чего, но был свято уверен в своём прогнозе. Простейшим предположением появления боли было то, что мозг так просто не отступится и станет сопротивляться, посылая сигналы во все нервные окончания с целью предотвратить трагичный конец.

Но даже это не беспокоило его так сильно. Ведь терпят как-то другие? А то, что в последний миг, когда будет уже слишком поздно и отступить уже нельзя, он передумает. Володя так ярко представлял себе этот миг, что каждый раз, когда вспоминал о нём, непроизвольно весь съёживался. По ночам он плакал.

Смущал мальчика и способ. Пустить себе пулю в лоб или в висок или, как в кино, в рот, не представлялось возможным. А ведь это была, пожалуй, самая быстрая, почти мгновенная смерть. Остальные варианты, так или иначе, причиняли определённую порцию страданий. Самый простой из них – наглотаться снотворного, также не подходил для него. Володя внимательно изучил все лекарства своей бабушки, но не обнаружил среди множества пузырьков и упаковок с таблетками нужного. Можно было, конечно, заглотнуть пару пачек аспирина и запить это корвалолом, однако у него имелись серьёзные сомнения, что такой способ сработает. Безусловно он понимал, что если съесть всё, что имеется в домашней аптечке, то добьёшься нужного результата, но то, что с ним будет происходить в промежуток между приёмом веществ и отходом в мир иной пугало сильнее всяких интернатов, наполненных сотнями тысяч свирепых подростков. Поэтому в арсенале оставались только «тяжёлые способы для бедных»: повешение, вскрытые вены или прыжок из окна.

Но ещё в конце весны ему пришлось стать свидетелем последствий одного выпадения. Человеку тогда не повезло - он не умер сразу и даже пришёл в себя. Скорая добиралась очень долго и вокруг страдальца успела собраться целая толпа, в том числе и Володя, случайно оказавшийся рядом. Любопытных пытался разогнать подоспевший участковый, но никто и не думал уходить. Впрочем, помогать страдающему тоже никто не спешил, все просто смотрели. Женщины осуждающе переговаривались друг с другом, Володя услышал несколько раз слово «пьяный». Мальчишки с интересом молчали, выпавший человек открыл для них новую страницу в книге жизни. Немного подальше собралась группа мужчин, они разглядывали жертву через головы женщин, приподнимаясь на цыпочки. Когда Егонин подошёл к месту происшествия, несчастный лежал в немыслимой позе с неестественно вывернутыми во все стороны конечностями и не подавал никаких признаков жизни. Голова была повёрнута лицом к дому, так, что невозможно было разглядеть предсмертную гримасу. Поглазев несколько минут на тело и послушав разговоры в толпе, он, было, собрался уже уходить (долго смотреть на труп ему наскучило), но тут, вдруг, мужчина очнулся и застонал. Толпа напряжённо заохала. Ещё несколько минут назад Володя определил, что он вывалился из окна восьмого этажа – там были распахнуты настежь все створки, и периодически высовывалась голова в фуражке, и то, что человек начал подавать какие-то признаки жизни после падения с такой высоты, казалось весьма удивительным. Немного поохав, люди вокруг притихли. Мужчина продолжал стонать. Сначала тихо и как-то неуверенно, но затем начал делать это всё сильнее и сильнее, протяжнее и протяжнее. Его голова совершала короткие резкие вздрагивания, в такт стону. Володе с удивительной ясностью представилось тогда, что этот человек, очнувшись, осознал, что с ним случилось и пришёл в ужас. Он, видимо, очень хотел подняться или даже просто перевернуться на спину, в общем, сделать хоть что-нибудь, как будто именно это могло спасти его от смерти. Но не мог, и от этого ему было ещё страшнее, потому что он понимал, что умрёт. Наверное, это было чувство сродни параличу, сопровождающееся при этом сильнейшей болью, и чем больше человек приходил в себя, тем больнее ему становилось. Это была агония. Агония очень мучительная и жестокая.

Наконец стон перешёл в бессознательный ор. Казалось даже, что криком он делает себе только хуже. Через минуту пострадавший охрип и замолчал. К нему осторожно приблизились милиционер и какой-то мужчина. Они попытались с ним заговорить, не решаясь при этом, трогать и кантовать, но тот, естественно, уже никак не реагировал. Скорой всё не было. Немного спустя раздались еле слышные всхлипывания, продлившиеся совсем уже недолго, а затем жертва окончательно затихла.

Наконец, приехал врач. Тело быстро и по-деловому водрузили на каталку, завернули в чёрный мешок и увезли.
Резать вены Володя категорически отказывался из эстетических соображений. Поэтому из доступных способов оставалась лишь верёвка.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница