Поэма Елена иоффе. О нашей подруге



страница1/12
Дата26.06.2015
Размер2,4 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
ГНЕЗДО

Литературный альманах № 2

Иерусалим

2003


ГНЕЗДО. Литературный альманах.

Составитель и редактор - Елена Иоффе.

На обложке - "Пурим в Иерусалиме",

фото Майи Осовышевой, 1988.

На цветной вклейке - акварели Евгении Котляр.

Gnezdo. Antology.

Compiler and editor - Helena Ioffe.

On the cover - "Purim in Jerusalem",

photo of Maya Osovisheva.

On the color insert - water-colours of Evgenia Kotlyar

 Copyright 2003 by authors

ISBN 965-7088-12-7

For contacts:

Helena Ioffe, Givat Zeev,

P.O.B. 438, 90917, Israel

Tel. 02-5361329

LYRA Publishing House - 2003

P.O.B. 26159, Jerusalem, tel/fax 02-6412690

Printed in Israel
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
Елена ИОФФЕ. Рассказ не о любви

Виктор БЕРЛИН. Один день. Поэма

Елена ИОФФЕ. О нашей подруге (Памяти Юлии Катуниной)

Юлия КАТУНИНА. Рассказы

Нина КОРОЛЁВА. Стихи

Лина ГЛЕБОВА. Судьба и поэзия (О стихах Нины Королёвой)

Герман ГУРЕВИЧ. Рассказы

Марк ВАТАГИН. Стихи

Лина ГЛЕБОВА. Взрыв. Рассказ

Борис СОХРИН Смерть негоцианта. Поэма

Яков МАРЬЯХИН. Рассказы

Анатолий ИЗРАЙЛИТ. Зое. Венок сонетов

Людмила АГРЭ. Кролики. Анекдоты

Анатолий ЧЕПОВЕЦКИЙ. Стихи


ПЕРЕВОДЫ
РАХЕЛЬ. Стихи. Перевод с иврита Оры Корэн

Трумэн КАПОТЕ. Музы слышны. Перевод с англ. Н. Ставиской

Анна ПРИПШТЕЙН. Рассказы. Перевод с иврита Е. Иоффе

БИЛЬХАНА. Поэма. Перевод с санскрита

Лия ПРИПШТЕЙН. Путешествие на остров Сан-Доменик. Рассказ. Перевод с англ. Е. Иоффе

ВОСПОМИНАНИЯ


Алексей САВЧЕНКО. Энтузиаст кавказских языков

и боец истребительного батальона. Глава из воспоминаний

Владимир ДЕГТЯРЁВ. Алексей Нилович Савченко

Лариса СЫРКИНА. Воспоминания. Главы


СТАТЬИ
Лев МОЧАЛОВ. Времена нашего общего начала

Елена ИОФФЕ. "Слово переболевшее моё" (О поэзии Леонида Агеева)

Белла МАГИД. Пушкин, Моцарт и Сальери
ПАМЯТИ ЕВГЕНИИ КОТЛЯР
Людмила ВОСТРЕЦОВА. Продлить жизнь красоты

Елена ИОФФЕ. Такой страсти можно позавидовать

Краткая справка о выставках Евгении Котляр
ОБ АВТОРАХ
Работы Евгении Котляр
На цветной вклейке - работы Евгении Котляр.
ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
ЕЛЕНА ИОФФЕ

РАССКАЗ НЕ О ЛЮБВИ

(Первая публикация - в газете "Новое русское слово", 17.3.1989 г.)

Впервые я увидела его на вечере юных поэтов во Дворце пионеров. Мне было тогда двенадцать лет, и я ходила в младшую группу литературной студии. Выступали ребята старшей группы, ученики восьмых-десятых классов, и с ними мальчик моих лет с фарфоровыми розовыми щеками и длинными чёрными ресницами, этакий гогочка. Он появился на сцене в тёмной курточке с молнией и прочёл: "Не говорите мне, что в камнях нет души..". Этот мальчик был самым сильным моим впечатлением тогда. Мой ровесник, он занимался вместе со старшими ребятами, и они беседовали с ним как с равным, эти небожители, эти таланты, которые уже напечатались в сборнике "Первые стихи". Мальчик, видно, и сам был необыкновенным. "Не говорите мне, что в камнях нет души" – как хорошо он это сказал! Какие у этих камней красивые имена – яшма, пирит, гранат. Я их никогда раньше не слышала. А он-то откуда знает? Понятно, что он задаётся, не глядит в нашу сторону – о чём ему с нами говорить?

Однажды наш Учитель дал нам задание – в строчках Пушкина: "Я Вас любил: любовь ещё, быть может…" переставить слова так, чтобы получился новый смысл. Мы робко передвигали слова, но смысл не менялся. Внезапно вошли старшегруппники, и среди них мой мальчик. И, взглянув на наши экзерсисы, он проговорил тихим и хрупким своим голосом: "Любовь любил я. Вас ещё, быть может".

Во Дворце был новогодний вечер. В фойе Художественного корпуса стояла ёлка. Юные певцы, художники и поэты держались отдельными кучками. Объявили игру в почту и всем раздали номерки. Мой, 5-й, я прикрепила к платью и, не рассчитывая на послание, принялась рассматривать картинки на стенах. Мимо прошёл знаменитый поэт из старшей группы и заглянул мне в лицо. Через несколько минут 5-й номер получил записку, в которой стояло: "Мы любим Вас и в профиль и в анфас..". Осмелев от неожиданного успеха, я отправилась играть в воротики. Когда наступил мой черёд проходить под арками рук, я лихо выхватила из стоящих моего мальчика и потащила за собой этого надменного ангела, хотя до того мы не обменялись ни словом. Мы недолго держали свою арку. Вдруг он сказал: "Подожди, я сейчас", – и умчался.

В следующий раз я встретила его лишь в студенческие годы. Уже после того, как он в марте 53-го добрался до Москвы в набитом безбилетными вагоне и дважды прошёл мимо мёртвого вождя. После того, как в апреле 53-го в переполненном зале Дома писателей я услышала слова Веры Инбер: "Мы слишком долго жили под гнётом принудительного оптимизма". Мне он казался тогда похожим на Блока. Ходил он в коротком сером пальто и серой кепке. Носил все годы горняцкий китель, который ему очень шёл. Впрочем, его постоянство в одежде объяснялось не столько преданностью Горному институту, сколько нуждой, в которой жила его семья: отец-художник, мать не работала, да братишка восьми лет. Встретились мы вот как. Мой сосед, собиратель пластинок, как-то похвалился, что в его фонотеку часто заходит идеал моего детства. Я напросилась к нему в гости и пошла туда вместе с сестрой Лорой. Он уже не был таким красивым. Мы болтали, а он помалкивал и посмеивался. Я узнала, что он много переводит с английского. Когда я пригласила его к нам, он ничего не ответил.

Осенью 53-го благодаря стараниям своих учеников наш Учитель, до того опальный, был приглашён руководить литобъединениями Политехнического и Горного институтов. Весной в Горном была устроена встреча двух лито. Она проходила в маленькой аудитории, уставленной чёрными столами. Самым богатым, бурным и непосредственным поэтом у политехников был Витя. Позднее он стал причёсывать свои порывы частым гребешком морали. Я прочла стихотворение "Не просохнуть лужам на дороге", которое многих тогда тронуло: было внове писать о безнадёжной любви. Он удивлённо и внимательно слушал. Сам он выступал последним с короткими, насмешливыми и, казалось, совсем не главными своими стихами. Когда закончилось обсуждение, он подошёл к нам с Витей, высокий, с лицом Христа. Из Горного мы немного шли вместе по набережной. Дул мокрый мартовский ветер. Было черно, огнисто и скользко. Он сел на автобус, а мы с Витей поехали на трамвае.

Через несколько дней я услышала по телефону далёкий хрупкий голос: "Лена, пойдём на Свешникова – вечер итальянской музыки". Я тихонько: "Хорошо". Он, видно, робел, потому что добавил: "Возьмём и Лору". На концерте Татьяна Благосклонова нежно пела: "Поднят на мачте флаг" и "Санта Лючия". Потом я купила пластинку с этими песнями.

Начались весенние зачёты. Я пропадала в институте, а когда возвращалась, он уже ждал меня. О чём мы говорили тогда? Что ни тронь, всё было открытием – Сталин, Ван-Гог. Каждая тема таила в себе разрешение, освобождение, простор. Большое впечатление произвела на нас тогда статья Померанцева "Об искренности". Гость мой знал, видимо, много, но был сдержан. Шёл 54-й год. Ещё не было реабилитации, и мы не ведали об ужасах 37-го. Но буйно цвели надежды. Его мы считали тогда переводчиком, а он уже был поэтом, который раскрылся перед нами осенью 54-го.

Первого мая ко мне пришли ребята. Появился и он с двумя бутылками "Ркацители", которые мы так и не откупорили. Мы, вообще, не пили и не ели, просто сидели в чудесных весенних сумерках и слушали пророчества одного физика с горящими глазами, который учился тогда в том же Горном институте, потому что, несмотря на золотую медаль, не был принят в университет.

В конце мая мой друг уехал в Белоруссию искать нефть. Я хотела пойти в туристский поход по Уралу и даже купила путёвку в институте, но мама вдруг восстала, сказала, что у неё нет денег, и я простилась с мечтой об Ильменском заповеднике. Вместо этого я была послана сначала к отцу во Псков, а затем с тёткой в Пярну, где денег ушло значительно больше, чем я бы растратила на Урале. В это лето началась моя тоска по нему. Позже я прочла в его стихах, написанных в ту же пору:


И только смыкаю ресницы,

Твоё возникает лицо.

Которую ночь уже снится,

Что есть от тебя письмецо.


Во Псков к папе мы поехали с Адой, младшей сестрёнкой, и жили там вольно. Я ходила на базар, что-то готовила. Пыталась переплыть Великую, но добиралась только до середины. Вечерами мы забивали козла с соседкой и её мужем. Однажды папа повёз нас в Печору. Там мы ходили со свечками по сырым пещерам, глядели через окошечки на гробы, поставленные один на другой, и слушали повествование монаха о схимниках, которые сами захоронили себя здесь в таком-то и таком-то году. Монастырь поразил нас своей чистотой и порядком – чувствовалась твёрдая рука настоятеля. Обратно ехали в кузове грузовика, а вокруг была бескрайность земли и неба.
Луга, луга… И так до горизонта,

Поросшего щетиною лесной.

Храпит мотор, и бьёт в затылок ветер,

И в кузове какие-то жестянки

Ритмично ударяют по ногам.

А мне всё кажется – в лугах вечерних

Цветы с тобою вместе собираю.

Всё кажется, и не могу очнуться.


В тихом и чинном Пярну я ходила с тёткой и двоюродной сестрой на базары и поддерживала их неторопливые разговоры. В Пярну я прочла "Оттепель" Эренбурга и критику на неё ещё не успевшего полеветь Симонова. Там же в городской библиотеке я открыла для себя Артюра Рембо в переводах убитого в 37-м году Бенедикта Лившица. В его стихах была та острота и полнота существования, которая безымянно плескалась во мне. В это лето Лора поступала в пединститут на географический. Несмотря на то, что на этот раз всё обошлось, её прошлогодние экзамены в университете не выходили у меня из головы. Глядя на рыжие лохматые волны Рижского залива, я катала и мусолила слова, пока не получилось "Сестре":
Знаю – ты веришь в счастливую долю,

Сбудутся, веришь, мечтанья со временем.

Сердце моё переполнено болью,

Вечной печалью гонимого племени.


Он появился в октябре – вернулся с "поля". Позвонил и сразу же пришёл. У нас, как всегда, было много народу. Он вдруг замкнулся, сел в сторонке. В тот вечер по телевизору шёл фильм "У стен Малапаги". Телевизор у нас был маленький, с линзой, в комнате было тесно, все заботы были о гостях, и фильм прошёл мимо меня.

Мы виделись на лито в Политехническом и Горном, иногда в доме у его одноклассника. Именно в эту осень Витя решил собирать его стихи. Он давал ему на время свои тетрадки. А я получала уже от Вити. Так я узнала о "Дороге".


Столбы стоят, отставив ногу,

В улыбке зубы обнажив,

Поглядывая на дорогу,

Доступную для всех чужих.


Дорога готова подружиться с любым из бродяг, а столбы, полные возмущённого чистюльства, уходят в сторону, оставляя эту аморальную трассу без освещения. Она же полностью отдаёт себя пешеходам, дарит им надежду.
Беспаспортный и бесприютный,

Забытый Богом и людьми,

Утешься ласковой минутой

И голову приподыми.


(Я и понятия не имела, что существуют беспаспортные в нашей великой стране.) Тот же, кто прожил в удобном мире без канав и колдобин, пусть не читает ей проповедей и не обзывает её "уличным обидным словом".

Не знаю, как объяснить теперь, насколько для нас были смелы и новы и эта тихая ненависть, и это сострадание. Мы, послевоенные подростки, выросшие в стерильной идеологической среде, оберегаемые нашими родителями и учителями от всякого опасного для жизни отступления, заново открывали для себя вечные истины. Он был первым, кто взял на себя право выговорить их, и хрупкий его голос был подобен напряжённо звенящей струне. Бережное обожание постепенно сгущалось вокруг него, его слова ждали.

Он встречал у нас 7-е ноября, и мы не упустили случая подшутить над ним. На вечеринках мы заменяли этикетки на винах своими самодельными. На водочной бутылке, наполненной водой, рядом со столбом, нахально отставившим ногу, было написано "Горняцкая дорожная". Мне и сегодня неловко вспоминать, с какой истовой серьёзностью он наливал себе рюмку и подносил ко рту и как не сразу понял, что пьёт.

Через неделю после ноябрьских в Политехнике состоялся Первый общегородской вечер студенческой поэзии. Сколько там было встреч из разных горизонтов детства – школа, Дворец пионеров, лагерь! Несмелыми словами, с внутренней оглядкой на железом выжженные нормы пытались говорить о своём, о том, что болит. Во многих стихах не было художественной ценности, но почти каждое выступление было поступком, преодолением грозной традиции. И зал понимал это. А его стихи ложились в меня по-живому.


Старенький буфет согнули годы.

Хорошо, хоть окна не во двор.

Сырости унылые разводы

Каждый год меняют свой узор.

Комната! Она меня томила.

Сколько раз в моём бессильи злом

Мне на ум упрямо приходило,

Что и весь-то дом пора на слом.


Но и на этом либеральном форуме он не смог бы прочесть свой "Вечер встречи".
Радиола умолкла. Вышли.

Вечер кончился. Ну, пока.

Здесь как шёлковых многих вышколили

И чему-то учили слегка.

Нас учили, сияя плешинами,

Опыт жизненный подытожа,

Быть послушными и прилежными.

Мы, мол, были такими тоже.

Педагоги с солидным стажем,

Жизнь проспавшие, в детство впавшие,

Вы внушали почтенье к старшим.

Ну так здравствуйте, наши старшие!

Перешёптыванья, пересмеиванья.

Как другие? Женаты ли? Живы ли?

Обстановка совсем семейная.

Семьи тоже бывают лживые.

Его стихи мы запоминали наизусть почти сразу. Но Витя сказал мне однажды: "Конечно, он делает важные вещи. А я люблю в нём другое". Да, он топтал в себе лирика. Хотел быть суровым, таёжным. Рассказывал, что может разжечь костёр в лесу, нет, не тремя спичками, но с одного коробка. Говорили даже, что он пьёт горькую с геологами. Он прятал утончённость, которой был наделён от рождения. А я только это в нём и караулила, вылавливала по словечку из стихов, из переводов, из тихих, убийственно иронических замечаний, брошенных вскользь с молниеносно исчезающей усмешкой. Его непомерная гордыня во власянице смирения ощущалась мною как некая драгоценность. Она притягивала меня и не давалась мне.

Наши встречи были все на людях, а когда ехали или шли откуда-то вместе, он не провожал меня, и горечь накапливалась во мне. В декабре он позвал меня в театр на "Сомов и другие". Из-за редких трамваев я опаздывала, и он, единственным силуэтом застывший у входа, с улыбкой смотрел, как я бежала к нему. Мне было непонятно, почему он выбрал эту пьесу. То, что происходило на сцене, нисколько не задевало меня. Но мы сидели рядом и болтали в антракте. Потом обнаружилось, что он потерял гардеробный номерок. Нам пришлось переждать всех в раздевалке да ещё выложить трёшницу. Было решено, что он приедет к нам в Новый год. Но в Новый год он не появился на нашем шумном сборище. Не было его и в последующие дни. Жемчужным зимним утром пришёл его товарищ и сказал: "Поставь на нём жирный крест". Начались мои стихи, в которых обида и гордость переплетались.


Разлучили нас не расстояния –

На соседних улицах дома.

Виновата в нашем расставании

Серая унылая зима.


В мае 55-го он опять уезжал на какую-то близкую и короткую практику. Перед отъездом он зашёл к Вите. Я вызнала об этом и забежала к нему от подруги, у которой готовилась к экзаменам. Я подошла к нему, взяла его за руки и спросила, глядя в глаза: "Ты сердишься на меня?" "Нет, нет", – ответил он, улыбаясь.

Вместо того, чтобы готовиться к экзаменам по металлургическим печам, я три дня писала ему письмо. Я начинала и показывала подруге, она браковала, и я принималась снова. Курс металлургических печей был толстой книгой в малиновом переплёте. В числе прочих авторов был и наш профессор. Ходило предание, что экзамен этот сдают, не готовясь. Говорили, что двоек профессор не ставит. Я пошла в первую партию. Получив билеты, все раскрыли у себя на коленях книги, заранее положенные в столы. Я делала то же самое, хотя в жизни так и не научилась шпаргалить. Экзаменатор прохаживался перед столами, посматривал, ждал. Казалось, он видит, как я читаю учебник. Сейчас подойдёт и выгонит. Нервы не выдержали – я сказала, что готова. Впервые в жизни отчаянно и безоглядно несла заведомую чушь. Он слушал меня изумлённо, потом сказал: "Ну что ж, придёте осенью". До меня не сразу дошло. Говорят, что я с весёлым видом взяла зачётку со стола, и лишь у двери моё лицо изменилось. С моей стороны это был ужасный поступок. Папа много болел, мама тянула одна весь дом (трое детей, бабушка). Мама смиренно и мужественно приняла известие о том, что я осталась без стипендии на целых полгода. Замдекана Ложкин обычно разрешал пересдавать в сессию одну, а тем более первую двойку, но в число его любимчиков я не входила.

В эту же сессию пришёл конверт от него с двумя билетами в филармонию на "Времена года" Гайдна. Это был его абонемент. Номер квартиры на конверте был перепутан. Мне было это особенно обидно, даже идти не хотелось. Но потом пошла. На концерте его не было. В конце июня стало известно, что он вернулся. Я упросила Витю проводить меня к нему домой. Единственный раз была у него, на Рубинштейна. В той комнате, о которой он писал "Комната! Она меня томила". Я была без очков и черты его отца в сумраке не разглядела. Помню, что он был невысоким и говорил тихим голосом. Он сказал, что сын пошёл в филармонию на "Времена года". Это было 30 июня 55 года – последний концерт сезона. Мы с Витей встали напротив выхода с Бродского, так как решили, что он будет на хорах. Он вышел один в своём горняцком кителе, почему-то под глазом у него темнел синяк. Мы шли по Невскому. Витя и он, оба высокие, вели разговор над моей головой, "в верхнем этаже", – засмеялся он. На углу Литейного и Невского мы простились с Витей и направились к Неве.

Июнь 55-го был холодным, всё распускалось на месяц позже. На Марсовом – ни души. Белые скамейки в капельках влаги. Он снял китель, постелил на скамью, и мы посидели немного.


Пусть сейчас обидно мне и горько,

В памяти останется едва

За Невой нетающая зорька,

Марсова холодная трава.


Осталось, однако, в памяти. Мы возвращались мимо Михайловского замка по Кленовой аллее, где каштаны держали розовые свечи, и по Литейному.
Пустынна и светла

Литейного стрела.

И два твоих плеча

Как будто два крыла.

Ах, эти два крыла,

Они ещё в чехле.

Ты слева от меня

Ступаешь по земле.

Губам не умолить,

Рукам не удержать.

Небесный твой маршрут

Глазами провожать.

Летящий на рассвет

Твой чёрный силуэт,

Сиянье золотых

Горняцких эполет.


На булыжнике нашего двора я спросила: "Ведь это всё?" "Да, – сказал он, – давай поцелуемся на прощанье". Как ужасен был этот твёрдый и холодный поцелуй. Больше мы с ним не виделись.

Через много лет подруга, которая перед экзаменом проверяла моё неотосланное письмо, пришла поздравить меня с рождением дочери и подарила мне книгу его прозы. Он был снят в "пижонском" ватнике, при усах и бороде. Малышка перепутала день с ночью, я еле держалась на ногах от усталости, но со мною был его тихий хрупкий голос, рассказывавший о детстве, о матери, о жизни, которая однажды коснулась и меня. Именно тогда я повернулась и пошла вспять к знобящему времени нашей юности.


Ленинград – Иерусалим, 1970-1985
ВИКТОР БЕРЛИН

ОДИН ДЕНЬ

Скучная летняя поэмка
Обходит солнце наш просторный дом,

поочерёдно в каждое из окон

заглядывая любопытным оком –

сперва в одном гостит, потом в другом.

И так весь день по кругу. Дело в том,

что дом открыт всем направленьям света,

и только тёмным северным углом,

где узкая пристройка туалета,

он как бы втиснут в стену диких слив.
Однако утро. Двери отворив,

я выхожу и вижу: тень от дома

лежит высокомерно и весомо,

три четверти пространства покорив.

Её пока что время торжества,

однако отступленье будет скорым.

Там, в близком отдаленье, за забором

под терпеливым солнечным напором

уже слепит сиянием трава.
Не знаю почему, но мне с утра

не по себе. Неясная тревога.

День впереди, как чёрная дыра.

Дом выстыл за ночь, и знобит немного.

И боль моя особенно остра.

И мучит ощущение сиротства.

Но надо жить и, так сказать, бороться.

И приниматься за дела пора.


Необходимо выполнить программу:

ведро из туалета вылить в яму.

Отправиться в поход за молоком –

два километра по такой дороге,

что и здоровые заноют ноги.

Что говорить о бедных, о моих!

Зато в пути я непокорный стих

перетряхну, раздвину, обкорнаю,

для рифмы скромно что-нибудь привру

и как-то загоню его в строфу.

А что потом получится – не знаю.

Быть может, запишу и разорву.


Но час истёк, и я пришёл домой.

Теперь сходить к колодцу за водой,

минут пятнадцать посидеть на стуле,

сняв сапоги, чтоб ноги отдохнули.

Потом заняться утренней едой.

Сварить, допустим, рисовую кашу.

Потом поднять заспавшегося Пашу.

Он крепко спит, укрывшись с головой,

а пятки беспокойные наружу.

Сейчас я сочный сон его нарушу:

– Пора вставать! Уж поздно, мальчик мой.
Он что-то пробурчит из-под подушки.

Потом, когда тарелки, ложки, кружки

я достаю, он, как ядро из пушки,

вдруг вылетит из комнаты своей.

Ему уже не терпится. Скорей!

Небось заждались парни и подружки

за домом на истоптанной горушке.

Он среди них верховный дуралей.


Я должен сделать вид, что рассердился,

чтоб он почистил зубы и умылся,

и кашей не побрезговал моей.

Он ест. Но выпить чашечку какао

уж не заставит сила никакая.

– Так я пошёл! – он крикнет из дверей.

Но я ему в ответ пробарабаню,

чтоб не забыл открыть парник и баню.

Он фыркнет что-то вредное про них,

но открывает баню и парник,

чтоб тут же торопливо удалиться

тропинкой, что в окне передо мной.

А мне ещё с посудою возиться,

убрать постель и, наконец, побриться,

и выйти на крыльцо и удивиться,

что день в разгаре и в разгуле зной.


Ну да, уже давно в разгаре день.

Участок залит солнечным потопом.

Не выдержав сраженья с солнцем, тень

благополучно спряталась под домом.

И там они с котом в обнимку спят

до вечера, как два родные братца.

Ни за какое дело больше браться

мне неохота, одолела лень.

Пройду по огороду между гряд.

В углу с клубникой стану на колени

и прополю один хотя бы ряд,

одолевая этот приступ лени.


Но пот струится, но слепни гудят

и перед носом вьются неприятно.

И солнце жжёт. И я спешу обратно

в свой тихий дом, где всё ещё прохладно,

и я прохладе этой очень рад.
Лечь на диван с "Литературкой", что ли?

Ведь, собственно, и дел особых нет.

Ещё не время начинать обед.

Я подожду, когда примчится с воли

проголодавшись, мой любезный внук.

Пока мы будем есть салат и лук,

нагрею суп вчерашний из фасоли.

Второе, слава Богу, тоже есть –

котлеты с макаронами, но есть

мы сразу их, наверное, не станем,

а, как всегда, до вечера оставим.

И ужина проблема решена.

А потому – да здравствует свобода!

И я ложусь с газетой у окна

до Пашиного отдохнуть прихода.
Так что там пишут наши мудрецы?

Да всё одно, такая нынче мода.

Правители, мол, воры и глупцы.

Правителями правят подлецы,

сидящие на шее у народа.

И быдло мы. И нам внушили СМИ,

во что поверить и кому отдаться.

Мне этот тон противен, чёрт возьми!

Пора с "Литературкой" распрощаться.

С тех пор, как Гущин воцарился в ней,

она глупее стала и грязней,

как и несчастный "Огонёк" когда-то.

Но я её читаю сорок лет!

Я к ней привык. Ты можешь дать совет,

подписываться дальше или нет?

Послать к чертям или пока не надо?


Но ты молчишь. Не слышишь, может быть.

Твои глаза обращены к вязанью.

Я спрашиваю снова: – Как мне быть? –

Ты отрешённо говоришь: – Не знаю. –

Ты примостилась у меня в ногах.

Мелькают спицы в маленьких руках.

И я смотрю в счастливом умиленьи

на полные открытые колени,

на краешек рубашки в кружевах.
Как хорошо! Ты снова здесь со мной.

А я-то думал, что тебя не стало!

А ты сидишь и вяжешь как бывало:

в халатике, с подушкой за спиной.

Как хорошо! Ты снова здесь со мной.

И лишь черты лица твои нерезки.

Наверно, это тень от занавески

размыла их воздушною волной…


Я вскакиваю. Грохот, треск и стук!

Влетает Паша. Заявляет вдруг,

что он идёт с ребятами купаться.

Пускай идёт. Мне надо разобраться,

где сон, где явь. И отогнать испуг.

Оглядываю свой пустой диван.

Так значит, бред. Мистерия. Обман.

Подушка передвинута и смята.

Ещё одна в ногах лежит в углу.

Газета распласталась на полу.

На ней очки сверкают виновато.
Сгибаюсь за газетой и очками.

Подняв, кладу на стол перед собой.

И чувствую, что сердце дало сбой,

колотит в грудь тупыми кулачками.

Я говорю ему: – Не тарахти.

Сиди себе, как цыпочка, в груди

и песенку свою тихонько тикай

моим печальным мыслям в унисон.

Я не Орфей – идти за Эвридикой.

Мне вся надежда на счастливый сон.


Однако, я сижу уже давно.

Уже мальчишка возвратится скоро.

А вот и он! Я вижу сквозь окно,

как, на верёвку около забора

швырнув небрежно скарб купальный свой,

идёт он к дому, внук мой дорогой,

весь в ореоле юного задора,

и машет мне приветливо рукой.


Обедаем. И Паша за обедом

рассказывает голосом победным,

что пацаны, назло девчонкам вредным,

сооружают в рощице шалаш.

Не помню уж, "прикольный" или "клёвый".

Я не в ладах с их лексикою новой.

– Ты плёнку мне, – он спрашивает, – дашь?

Я говорю: – На антресолях в бане

навалом прошлогодней этой рвани.

Годится на такой дворец, как ваш. –


Потом мы пьём: я кофе, он какао.

Потом он вдруг сорвётся, убегая,

едва не опрокинув табурет.

– Когда вернёшься?

– В восемь!

Значит, в девять.

А то и в десять. Что мне с ним поделать?

У парня о часах понятья нет.

На смену Паше появился кот.

Пересекает сцену и вначале

глядит в глаза мне строгими очами,

потом, пожав презрительно плечами,

идёт ко мне и боком ногу трёт.
Я говорю ему: – Ну что, балда?

Не знаешь, что ли, где твоя еда?

Чеши, давай, скорей к своей лоханке.

Там "вискас" твой и блюдечко сметанки,

а рядом в чашке чистая вода.
Он понял всё. Он шествует к обеду.

Он горд собой. Он одержал победу.

Он защитил законные права.

Прижавшись к полу, сер и импозантен,

он жадно ест. И хвост роскошный сзади

в такт челюстям шевелится едва.


Но стало жарко. Разогревшись за день,

дом стал, как печь. И дух в нём неприятен.

И сколько можно чахнуть взаперти?

Давно пора подняться и уйти.

Вдохнуть благоуханный летний воздух,

полюбоваться видом грядок пёстрых,

полезный труд какой произвести.
Я выхожу. Как изменился день!

Наверное, и солнцу стало лень

слепить и жечь. Глядит с улыбкой грустной,

как, выбравшись из-под укрытья, тень

преодолела край участка узкий,

через забор в соседний огород

перебралась и беспардонно прёт

по грядкам с самосадом и капустой,

распахнутыми крыльями кусты

смороды и крыжовника вбирая.

И хочет дотянуться до сарая.

Пройду по огороду между гряд.

В углу с клубникой встану на колени.

И дополю несчастный этот ряд,

который утром бросил из-за лени.

Перемещаясь на карачках, рву

кудрявую колючую траву,

как будто она в чём-то виновата.

А в голове случайных мыслей вата:

куски своих и не своих стихов,

переживанье разных пустяков –

чужих обид и собственных грехов,

тупое пережёвыванье слов,

не сказанных кому-то и когда-то.

Фантазии, что высказать нельзя.

И, кажется, что подниму глаза

и дверь неторопливо отворится.

Ты выйдешь, озираясь, на крыльцо.

Панамой скрыто милое лицо.

Чуть опершись на тонкое перильце,

ты медленно спускаешься с крыльца,

ступенька за ступенькой, до конца,

чтоб в мареве июльском раствориться.
А вот и Паша! Надо ж, не забыл!

А я его ругал за юный пыл,

за вечную забывчивость мальчишью.

Но он пришёл, и мы теперь вдвоём

поужинаем, огород польём,

макая лейку в чахлый водоём.

А там и вечер. И пора затишью.
Садится солнце. Круглый красный глаз

глядит в окно унылою химерой.

Тень по всему пространству расползлась,

изнемогла и стала бледно-серой.


Я вновь один и снова как-то сник.

Малыш, небось, придёт, когда я лягу.

Сижу один и мучаю бумагу.

Пишу тебе письмо. Ведь я привык

писать тебе, когда мы разлучались.

Я каждый день писал, как вёл дневник.

Ещё твои подруги восхищались,

а после огорчались, возмущались,

мужьям своим устраивая втык.
И вот сейчас пишу тебе опять.

Да почты нет такой, чтоб переслать

моё письмо. Поэтому в тетрадь

записываю по порядку

перипетии прожитого дня,

мыслишки, посетившие меня,

расходы, сновидений лихорадку,

придуманные поутру стихи

и разные другие пустяки –

всё заношу – зачем? – в свою тетрадку.


Но грустным получается рассказ.

С трудом цепляю вереницы фраз.

Бессмысленность и безысходность мучат…
Но на часах, я вижу, первый час!

Где этот неуёмный лоботряс?

И как ему шататься не наскучит?

Когда-нибудь он у меня получит!

Что ж, лягу, не дождавшись, как всегда.

Вот только надо выпустить кота:

уже стоит у двери и канючит.
И я ложусь, чтоб услыхать сквозь сон

стук двери, умывальника трезвон,

и как в шкафу посуда забренчала.

Сейчас мой внук умоется слегка,

холодненького выпьет молока.

А дальше ночь.

А дальше всё сначала.
Июль 1999 – июль 2000.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница