Игорь Шумейко Горящая соль /федеральный роман



страница1/9
Дата26.06.2015
Размер1,85 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Игорь Шумейко

Горящая соль
/федеральный роман/

1. Постановка задачи


Совещание проходило в оперативном отделе штаба. Человек с погонами полковника выхаживал вдоль настенной доски, похожей на обычную школьную - только со специальными шторками на бегунках, для закрытия секретных планов и схем. Хотя, какие тут секреты…

  • Итак, спонсор этот. Депутат хренов. Отставить - кандидат. Приезжал тут, помандил, пофотографировался. Забота об армии и прочая державность. Уголь этот прислал? Прислал, три вагона. И что теперь с ним делать?! Главное, ведь успели отрапортовать, и теперь наш гарнизон прочно завяз в списке благополучных – перед новым отопительным сезоном. И благодарность за нашу полную готовность уже получена, так, замполит?! Не слышу. Я правильно излагаю обстановку, подполковник Егоров?!

Дважды обозначенный военачальник вздохнул… и промолчал. Расклад этого “совета в Филях” был прост. Главный виновник – безусловно он, Егоров. Косвенно замазаны командир, полковник Василенко, и все замы, кроме, ну как всегда, Осова, укатившего в командировку. А если копнуть дальше – то у Осова, наверное, найдутся алиби и на все дела, начиная с 71 года (когда с этим прощелыгой поступали в училище). Если он все это раздует и сковырнет Василенку, в гарнизоне будет… уф-ф.

  • Ну, может быть, это такой… каменный уголь, – сочувственно предположил Осов. - Особо каменный. Его надо до большой температуры разогнать, а там займется.

  • Пробовали уже по-всякому. В костры кидали. Керосином прыскали. Скала. На разводе объявил: кто есть из шахтерской семьи - три шага вперед! Оказалось, на весь дивизион – один боец! А газеты пишут, что в армию сейчас призывают лишь из семей работяг – пожалте вам! Ефрейтор один вышел: отец в каком-то околоугольном НИИ заправлял. Спрашиваю: Что это? Уголь вообще, или нет? Мы его, между прочим, три дня разгружали. И что? Трут куски, колотят… Кто говорит: точно уголь, им даже рисовать можно, след оставляет. Другие: минерал это… попутный в шахте. Туфта. Сдуру подняли на-гора, девать некуда - вот этот кандидат, мудила из Нижнего Тагила и впарил нам.

Обрисовав таким образом диспозицию, полковник Василенко придавил большим пальцем кнопку селектора, с проворотом, словно гадкое насекомое. “Помощник дежурного по гарнизону, лейтенант… слушает!”

- Лейтенант. Там на Ауди должен зятек мой подъехать, номер не помню.



  • Есть пропустить!

  • Вот, - Василенко обернулся к заулыбавшимся подчиненным, - звонил, сейчас будет. Похоже, опять влип, балбес.

Многие присутствующие знали и Василенко, и лейтенанта Витю Панина, который “сорвал банк” - женился на командирской дочке еще, в Германии. Вернувшись оттуда, однако, не стал закреплять достигнутый карьерный успех, покинул ряды - Москва, бизнес.

Вспоминали, что в период подъема Витя принял к себе около дюжины бывших сослуживцев. Но еще больше полюбили Витю, когда после череды крахов он занял нишу “непутевого, но своего в доску”. Бизнес у него пошел приземленный, понятный. Использовал гарнизонные склады под сахар, муку, куриные окорочка, “обмывая” в штабе почти каждый завоз и соответственно - вывоз.

Но сегодня его приезд совпадал с ожидавшимся визитом генерала Перфильева и полным “разбором полетов” по углю и другим делам… Генерал в этот предвыборный анекдот врубился быстро.

- Приказываю. Загрузить этим дерьмом один самосвал. Подогнать его. И вывалить… Где этот прохвост дислоцируется?

- Офис его… на Красной Пресне, товарищ генерал…


  • Карту мне!

Полковник выскочил из кабинета. Нарастало предчувствие большого нагоняя. Ввязаться в операцию, не имея даже карты расположения возможного противника – непростительная авантюра! Откровенно говоря, не было даже прямого выхода на этого угольного кандидата. Василенко забежал к зампотылу. Зять Виктор как раз прятался у него.

  • Ланской! У тебя была энциклопедия. Быстро сюда! Мигом!

  • Нет, это у подполковника Осова. Энциклопедический словарь. Есть мигом!

Через тридцать пять секунд полковник, лихорадочно листая зеленый фолиант, приближался к разделу: “Москва. Столица СССР Важнейший Административный, промышленный и культурный…”. Прилагаемая карта размером с малое чайное блюдце не годилась – это ж будет как у «очернителей»: «Сталин по глобусу воевал».

Но тут вернулся запыхавшийся зять и положил перед полковником автомобильный атлас.



  • Годится. Годится. – Полковник отыскал нужную страницу, сквозь прорези офицерской линейки нанес несколько квадратиков. И уже спокойно оглядел диспозицию. – Витек! А чего это ты так запыхался? Форму теряешь.

  • Так я свою Ауди аж к старым казармам отогнал. Все голосят: генерал! генерал едет!

  • Понятно. Сидите здесь тихо. Буду минут через десять.

Генерал уже занес красный фломастер над позициями, в пол-уха слушая пояснения командира дивизиона. Ворота особняка выходят на… улицу Пресненский Вал. Охрана - два бойца. Смена караула в двадцать ноль-ноль. Нет, отсюда грузовому транспорту запрещено. Наконец генерал прочертил лихую красную стрелу, наконечник которой вонзился в безобидный серый квадрат городского квартала. Расписался на полях схемы и отдал полковнику;

– Крайний срок – девятнадцатое октября, двадцать четыре ноль-ноль…

***

Жену свою полковник Василенко едва уже выносил. Сборы контейнера с пожитками в Магдебурге перед эвакуацией, выбор дальнейшего места службы, оформительные хлопоты, запомнились как тяжелый кошмар.



Год, когда образовывались формальные и неформальные товарищества с ограниченной ответственностью и неограниченной жадностью, он прожил как во сне. За обедами оцепенело слушал стенания жены. Обвинения в никчемности сменялись примерами из жизни сослуживцев, “думающих о своих семьях”. Чтобы молчанием не доводить супругу до бешенства, иногда переспрашивал: “Что и Анохин тоже?” “Да? И Гаврилюк с Матюшиным?! Ну и ну.”

Так он приобрел устойчивую репутацию “нестяжателя”. После перевода получил прекрасное назначение в гарнизон, в часе езды от Москвы. Дивизия ПВО, стоявшая здесь, была упразднена. Точнее, были сняты с боевого дежурства, вывезены и где-то распилены ракеты, личный состав сокращен в отношении один к пяти, но затем и пополнен “вышедшими из окружения”. То, что получилось, обозвали резервным дивизионом. Новой техники не было, но отличное местоположение и налаженный быт гарантировали военному городку какое-никакое выживание. До благоприятных перемен в военной доктрине и бюджете. Для личного состава в таких условиях вся служба– сплошной ПХД, парко-хозяйственный день.

Сдавать склады в аренду - невелика наука, почти все так делают, хотя и сгорают пачками. Газеты пухнут от скандалов. А Василенко завел сверх того два холодильника, по сто двадцать метров каждый. Подключил к подстанции так чисто, что только один зам из районных электросетей и знал про эти провода. И еще один монтер. Вот она - военная тайна! Но и этим дело не ограничивалось. Явив уже гений чистой изобретательности, он заключил договор с кинокомпанией. На дивизионном полигоне, на старом стрельбище и заброшенных складах стали сниматься батальные сцены. Личный состав обеспечивал массовки.

Были еще две “военные тайны”, рангом пониже. Первая интересовала только жену: “Где деньги?» Куда девались “боковики”, “конвертики”, “наличка”? Семья так и жила на гэдээровских чемоданах. Старшая дочь, слава Богу, давно вышла замуж (за того самого Витю Панина), младшая работала в гарнизоне библиотекарем, да сын еще…

Вторая тайна уже вовсе никого не интересовала: а чего же стоила вся эта хозяйственная возня самому лично Геннадию Василенко? Как он ее терпел? А так… От варианта “горячая точка” его, во-первых, отговаривало начальство, а во-вторых, тамошние противники ничего похожего на авиацию пока не имели, и по общевойсковому раскладу полковник ПВО вряд ли получил бы и пехотный батальон.

Один раз только за обедом у Василенко сквозь зубы вырвалось: “Все… вот пристрою вас наконец, и - рапорт на Кавказ…”.



  • Ах знаем-знаем! Да скорее твой Ельцин твой же Кавказ пристроит!

***

Генерал Перфильев, оберегая авторитет командира гарнизона, основной пистон вставил ему в кабинете. Передохнул и перешел к главному для себя вопросу - о кинофильме, снимавшемся в гарнизоне.



  • Ты думаешь, я рвусь, чтобы одним артистом больше стало? Совсем наоборот. Сокращаю сферу их проникновения! Я всегда говорил, что полководцев им играть – сплошное горе и очернительство. Посрамление то есть. За последние… тридцать пять лет признать можно… разве что Ульянова-Жукова. Ну и еще…

Вышагивая по кабинету, генерал мучительно соображал, а стоявший навытяжку Василенко додумался уже до Стржельчика-Наполеона и Ильинского-Кутузова.

  • Ну и…еще… что у тебя со складами ГСМ? В штабе округа есть инициатива… Вот только уголек твой подкузьмил… А ты знаешь, как тебя в округе ценят? Генерал Каюмов, знаешь, как говорил? Погоди, погоди… Сказал: «Он, Василенко, из тех воинов, про которых написать может… только “Красная Звезда”». Что ты, значит, ни в какую сплетню не вляпаешься. Да-а. А тут сейчас получается…

Василенко вполне понимал наивную хитрость Перфильева. Придраться к этому углю - и сделать его, Василенко, ходателем на студии. Но здесь ему нечем пока порадовать генерала.

  • Они повторили, что те семьсот пятьдесят долларов, сверх аренды… ну, которые налом - это все. И вмешательства в съемочную часть они не потерпят. Или, может быть, потерпят, но за совсем отдельные деньги?

  • Да, забурели эти киношники! Друг дружку хвалить, в гении назначать – целая наука у них! Ну вот ты, Иваныч, скажи - что я, в бинокль не могу посмотреть?! А актеришка… вчера какого-нибудь… пидора в театре играл, а сегодня отоспался, сапоги ему помогли натянуть – и он уже Рокоссовский! Каково, а?

  • Так точно!

- Ты, Геннадий Иваныч, все же наверное думаешь, что Перфильев, старый козел, за славою погнался? Так вот скажи им: не надо мне никаких титров, со мною, с фамилией! И военным консультантом, как предлагали записать – тоже не надо. Тут дело принципа! Как? Ну как они могут представить дух полководца?! Вот он стоит перед картой… за его карандашом - миллион жизней! Смерть от него прочь бежит! (Зрачки Перфильева расширились). А тут актеришка какой-то. Вчера только в театре играл какого-нибудь, м-м...

  • Пидора, – Услужливо подсказал полковник Василенко.

  • Вот-вот! – Генерал обернулся – А… ну это я, кажется, говорил уже.

***

Был у полковника Василенко еще один «пакет» недодуманных мыслей, недопереваренных ощущений, связанных с… с … выборами. Этакий пунктик тотального несовпадения со всеобщим настроем, отложенный на дальнюю мозговую полку. Выбор, право выбора, свободные выборы - настолько почитались бесспорным общим благом, что он ощущал себя уродом, калекой. Любой выбор, выборы, когда их нельзя избежать, казались ему самым тяжелым делом. Может, в 92-ом году надорвался выбирать между Российской и Украинской армиями? К ним в Германию тогда часто приезжали кадровики, сулили золотые горы, намекали, что у соседа - это не горы вовсе. Шлаковые отвалы.

И к этому ящику, похожему на гроб, поставленный на попа, он приближался как к гимнастическому снаряду, готовясь выполнить несложный, в общем-то, бросок бумажного листка в щель, он озирался и блуждал взглядам по стенам. Сейчас придется выбрать. Выбрать некую Часть. Понятно, что выбирать Часть предлагает Тот, что прячет за спиною Целое. Как этого не видят? От амбразуры урны тянуло, казалось, серным дымом.

Однажды, принявши на грудь, он попытался поделиться этими ощущениями с замполитом. Должность эта теперь звучала расплывчато: какой-то “заместитель” по какой-то “воспитательной работе”. И ревнители армейского стиля вернулись к старому и проверенному слову - “политрук”! Или «замполит». Можно нести ту же самую чушь, что и все восемьдесят лет кряду, и чеканная формула маршала Жукова: “В каждой части есть три дуба: замполит, парторг, завклуба” остается верной, но… чушь, изреченная лаконично, уже и не просто чушь. Это Удар, Импульс, Рывок. Бросок.

Замполит деликатно покашлял, покряхтел, как будто перенимая часть морального груза командира.


«При чем, ну при чем тут какой-то Зюганов?» – мысленно возопил полковник Василенко. Вздохнул. Уйти тебе с этим - на пенсию, в могилу. Без понимания и сочувствия… Вот младшая, Ирина. В ней он чувствовал даже и с пары минут разговора редкую ясность и быстроту мысли. Только редко он удостаивался такой пары минут. С какой-то обидой непонятной, или тайным и дальним жизненным планом, она закрылась от отца, от семьи...

  • Ты Иваныч, особо не переживай. Ты ведь этих киношников со штабом согласовал?

  • Что ж я, мальчик? Все в ажуре. Перфильев сценарий от корки до корки прочел, на предмет “очернительства”. С этого и началось. (Василенко вздохнул, скривился). Эпизод там есть: Рокоссовский приезжает на позиции, слушает доклады, в бинокль смотрит. Наш, как прочитал, сразу и объявил: “Разговоры все отставить. Рокоссовским буду я!”. Сколько я тут набегался, напереговаривался! Генералу-то неудобно самому просить, этих… Но с Рокоссовским я все же решу. Знаешь, Паша, давай еще по одной. Разболтался я сегодня. Это ведь про замполита поговорка, что у него после смерти язык три дня болтается, а видишь, как сам…

Замполит Егоров ценил мгновения командирской откровенности. С подчиненными Василенко выпивал крайне редко - может быть, раз в квартал. Главным образом, с зампотылом Ланским. Непривычный к фаворитской роли Егоров даже опасался, что Василенко наговорит сейчас лишнего, о чем потом будет жалеть. Понятно, что договор с киношниками предполагал и черный нал, текущий по законам нашей физики – строго наверх. Моральные портреты Перфильева и Василенко замполит вполне представлял: чем-чем, но алчностью они не страдали. Как сравнишь с другими вэчэ, так и захочешь придумать для них с Перфильевым ордена. Например, “За выживание” или “За победу над Гайдаром”. Или знак почетный: “Ельцыну вопреки” – на геральдическом щите рожа его опухшая, перечеркнутая скрещенными стволами.

Они сидели в егоровском кабинете. Замполит насобирал огромную коллекцию бюстов и портретов из попадавших под сокращение частей, штабов и клубов. Большую часть приходилось держать дома, но парадный полупрофиль Климента Ворошилова он повесил у себя. Взят сей портрет был явно из кабинета раз в тридцать большего, чем нынешний егоровский, и потрясал входящего своим тотальным несоответствием: помпезная золоченая рама, размер – ровно от пола до потолка. Собственно говоря, вся правая от двери стена и была - парадная картина... Маршал и соратник, глава всех стрелков страны, тезка четырнадцати Римских Пап упирался орлиным взором в убогий замполитовский шкафчик, стол с бутылкой и бутербродами, разложенными на папке “Для служебного пользования”.

Откинувшись на спинку стула, мечтательный и в глубине души сентиментальный замполит с благодарностью и любовью перебирал умозрительные образы командиров, к которым ему посчастливилось попасть на закате своей карьеры.

«…. Перфильев – военная косточка, в чистом виде. Подумать – так не зря его, “общевойсковика”, перебросили курировать наш дивизион. Воинский дух чует за версту. Нам, “безлошадным кавалеристам” это и нужно. Чтоб не превратиться в стройбат какой-нибудь. А вот Василенко - случай особый. И зачем он в эту кашу окунулся? Видно же – не ворюга. Наверное, из принципа… “Всех акул переакулить, всех шакалов перешакалить»? Правильно, лучше бегать с трехлинейками в белогвардейской форме, чем дачи хапугам строить. Да, знай наших! А вид у него такой затравленный - из-за сына… Но если Осов, этот карьерист и стукач попытается Василенку сожрать… Я… Я просто не знаю, что. Я…»

- Геннадий Иваныч! Это у Осова-то друзья?! В штабе округа?! Он, может, так и говорит. Или даже думает. Но я точно знаю, что - нет!

- Ну-ну…


  • Да взять хотя бы прошлый месяц, когда он сдавал в штабе отчет и по всем кабинетам целый день там шастал. С раскрытой ширинкой.

  • Не понял…

  • Ширинка на брюках у него была не застегнута – и хоть бы кто ему за весь день подсказал! А вы говорите – друзья!

Егоров торжествующе умолк.

- Эх! Мало я, наверное, с этих голливудчиков слупил… Продешевил. Да, кабы знать, кабы ведать!



  • Да, что ты! Гениваныч! Вон пекарню с их денег построили – на полрайона… А хлеб-то какой! - Егоров схватил бутерброд и, сбросив пласт колбасы, мигом сжевал здоровенный кусман. Доказывающе закатил глаза.

  • Нет. Им здесь такая малина - склады, техника, восемьсот бойцов на массовки. Знаешь, они втихую взяли с других студий батальные сцены на субподряд. Надурить меня думают, фармазонщики!

  • Да ну?

  • Точно. Еще один фильм запустили. Как бы совместный, с другой студией. По роману Бабеля, Бебеля… там сцены есть из гражданской войны. Одна рота, во всем красноармейском бегает. В атаку. Два взвода – белогвардейцы, в окопах сидят. И поручик – известный артист, фамилию вот только… Он чуть поодаль, то ли письмо, то ли стихи пишет. Задумчивый, карандаш грызет, пять дублей. А ему кричат: “Ваше благородие! Прикажите за патронами! По пять выстрелов осталось”. Между прочим, каптерщик наш, из четвертой роты кричит. Ефрейтор Гарафутдинов. Вот какие таланты выращиваем.

  • А генерал?

  • Перфильев - что? Фрунзе, разумеется, отхватил. Тут я... Возражать и не пытался. Сразу - к их главному. Продюсеру. “Наш генерал, говорю, еще в военной академии по Перекопской наступательной операции диплом защищал. Так что… понимать должны”.

***

Святая правда. Именно за угаданный перфильевский интерес и ринулся Василенко в бой, планируя с ходу подавить сопротивление Ампельянца, бойкого армянчика – кинопродюсера…



  • Но, Геннадий Иванович. Докладываю: нет по сценарию никакого Фрунзе!

  • А я, в свою очередь, докладываю, что я… уже полностью в курсе вашей переаренды.

  • Какой-такой переаренды?!

  • Вы договор подписывали на фильм по Второй Мировой войне, а сами нахватали субподрядов. Уж третий фильм мастырите. То есть фактически пошли на сдачу в переаренду моей техники, моих бойцов, тогда как в договоре…

Видно Ампельянц был давно готов к такому обороту дел. Первая же выхваченная им бумажка оказалась ксерокопией того самого договора.

  • Читайте внимательно, Геннадий Иванович, чтоб больше к этому вопросу не возвращаться. Аренда и сотрудничество – сроком на два года!

  • А вот, в приложении: “… фильм с рабочим названием “Летом сорок третьего”. Фи-льм. О-дин фи-льм! Как у тебя, Рубенчик, с русским языком?

  • Хорошо с русский! (От обиды и гнева как раз и засбоило). Аренда на два год! Герой по ходу фильма может вспоминать и Гражданский, и русско-японский! Хоть русско-турецкий! Хоть Куликовский!… Дай стакан, Иваныч!

Он достал из дипломата коньячную фляжку и упаковку какого-то лекарства. Выцарапал таблетку и ловко забросил ее в рот.

Стаканов полковник Василенко подал, конечно, два. Машинально, без всякой мысли присоседиться. Чокнувшись и плеснув коньяк за таблеткой следом, Рубен продолжил.



  • Да можешь, да считай, что я тебя наебал с договором. Подписал? Подписал. На карман имеешь? Имеешь. Будем тут хоть взятие Карфагена снимать… А! А ведь я хотел тебе одно золотое дело предложить. (Замолчал. Полковник не переспросил.) Склад конфиската могу у тебя организовать, чтобы был!

  • Какого конфиската?

  • Такого! От себежской таможни – какого! Они, конечно, что получше разбирают сами, но и так остается. На прошлой неделе вон – партия «Опелей» и польские обои. А ты! Ай-ай-ай!… А между прочим, русский язык, учебник помнишь? Бархударов и Крючков авторы. Так вот – Бархударов-то…

  • Что? Армянин?

  • Ну конечно!

Доцедили из фляжки по третьей – за будущий склад таможенного конфиската. Вторая была, разумеется, за выдающегося русско-армянского филолога. (Бар… Барху… - “За здоровье”? – “Нет, умер уже”) Сошлись на том, что Рубен упросит режиссера Назарова вставить сцену “Фрунзе осматривает укрепления Перекопа”.

  • Смотрит в бинокль.

  • Дался ему этот бинокль!… Ладно. Только бессловесно!

  • Не понял…

  • Роль без слов. Ну, не кричит, там… не командует, даже просто “в атаку” - ни-ни. А ты мне со склада ГСМ… триста литров солярки.

  • Двести. И чтобы Фрунзе нашего… потом из фильма-то не вырезали!

  • Ай, зачем так далеко загадывать! Монтаж – это еще год.

  • А мне до пенсии три.

  • Ладно. Не вырежет Назаров Фрунзе. Гарантирую. Экскаватор нужен на три дня и семеро солдат.

  • Два дня - и пятеро.



***

  • Ну что, товарищ Егоров? Это, что ли, твой доброволец-кудесник? Один раз, товарищ Егоров, ты нам подкинул уже. Посмотрим теперь. -Полковник Василенко захотел прищуриться на приведенного ефрейтора по-сталински. Кажется, не получилось. - Ну что, будем выкручиваться, товарищи?

Взяв еще и сталинскую паузу, Василенко походил по кабинету.

  • Вот, ефрейтор Ноткин. Нам надо определяться. И быстро. Тем более, что произошла информационная утечка. Насчет приказа генерала Перфильева. Насчет плана высыпать спонсору к воротам офиса один самосвал его несгораемого угля. И что за болтуны?! Вчера только в штабе директиву приняли – сегодня уже… Во всех магазинах гарнизона! И что еще характерно, товарищ Егоров - такие реформы в стране прошли, очередей в магазинах совсем не стало. Казалось бы - ну где болтать?… И где теперь ловить эти дурацкие контакты - например, с кандидатами-жуликами, а? Как, товарищ Егоров, вас вообще угораздило с ним познакомиться?

“Как, как… Через твою же собственную родную дочь!” – мысленно парировал замполит.

Действительно, это была инициатива Ирины Василенко. Она с кандидатом этим… то ли работала у него, то ли в своих журналистских поисках познакомилась. Организовала контакт. Но не валить же теперь на девчонку!

- Итак, - Василенко обернулся к добровольцу.

- Мне, - откашлялся ефрейтор Ноткин, - мне тоже надо определяться, товарищ полковник. До октября. Мама договорилась. Для меня будут держать место в “Ермакнефтегазе”. Старший менеджер.



  • Вот те на! Из ефрейторов и сразу в старшие менеджеры!

  • Там же, товарищ полковник – со-овсем другая шкала. Меня еще по губкинскому запомнили.

  • И что ж, не могут они подождать до середины ноября? Знают же, когда увольнение в запас.

  • Нет, товарищ полковник. Там ситуация. Мама…

  • Отставить! С мамой твоей! Химик, говоришь, по углеводородам? Вон, видишь кочегарку?

Выполняя приказ, ефрейтор подошел к окну. И увидел в миллион двести первый раз здоровенную ржавую сигару трубы на растяжках – таких же ржавых тросах. К глухой стене кочегарки примыкала двухвершинная на манер Эльбруса антрацитовая гора.

  • Итак, мы имеем. Две казармы личного состава, здание штаба и городок на двести сорок семей офицеров и прапорщиков. И отопительный сезон, совпавший с избирательной компанией… Говоришь, этот каменный брачок можно довести до сгораемой кондиции?

  • Бывает слой примесных окислов, кальций цэ-о…

  • На хрен кальций! Я уже эту депутатскую химию на дух не выношу! Вот твой дембельский аккорд. Починяешь уголек – я тебя первого октября отправлю на гражданку. Слово офицера. Проси, что нужно для работы. Ну а не справишься – когда у нас последняя отправка? Вот в декабре, под Новый Год… А то и дисбат. Так что подумай хорошенько и полюбуйся еще раз. Эта кочегарка, товарищ будущий нефтегазовый олигарх, станет твоим… твоим Тулоном, понятно? Или же наоборот… твоим, твоим… (“Ватерлоо”? – мысленно докончил дилемму менеджер-ефрейтор)… твоим Освенцимом! - отрубил полковник. – Ясно?!

  • Так точно, товарищ полковник!

  • Теперь говори, что тебе понадобится для работы.

  • Пятеро солдат с шанцевым инструментом. Самосвал один, с водителем и пропуском до Москвы. Восемь ящиков водки. И ключи от складов химзащиты.

Ну, солдаты, техника – понятно. “Но если в Москве что будешь брать – денег не проси! Твои будут трудности”. Водка - тоже понятно. Что, вообще без нее делается? Возьмешь у моего зятя, он на втором складе держит. “Смирновка”. “А зачем тебе склады химзащиты?

Склады эти попали под управление Василенко совсем недавно, когда прошла очередная волна сокращений и слияний. Управление службы тыла морской пехоты куда-то переехало, ужавшись один к трем, и здоровенный пакгауз попал на баланс его дивизиона.



  • Как же, товарищ полковник! Реактивы будут нужны.

***

За прошедший месяц генерал пару раз возвращался к “акции возмездия”. Куча несгораемого антрацита прямо под золочеными табличками кандидатского офиса и видеокамерами слежения, вся окруженная телескандалистами, так и рисовалась, блазнилась пустынным миражом.

Теперь в минуты тяжелой задумчивости полковник выглядывал в окно и видел солдат, копошившихся на антрацитовом Эвересте. То загружавших окаянную породу в самосвал, то поливавших кучу из каких-то фляг, то переминавших ее на манер итальянских давильщиков винограда. Понаблюдав с полчаса, полковник произносил с придыханьем недоверчивого восхищения: “Х-х… хх-химики!”. Уверенность ефрейтора успокаивала: “С чего бы серьезному человеку ломать себе карьеру и жизнь!?”

Василенко единственно опасался, что на генерала выйдет соперник их чертового спонсора по выборам, и операция “Могучая кучка” перейдет в категорию неизбежного удара “массированного возмездия”, наподобие бомбардировки Дрездена или Хиросимы. Потому, выслушав предварительный доклад ефрейтора о ходе работ, он уверил генерала Перфильева, что уголь нормальный - просто сорт такой. Может - для мартенов, домен, горит с наддувом и при тысячной температуре.


2. Сын за базар отца не отвечает
В пресненский особняк кандидата Бурчалова попасть не удалось. Секретари отослали Василенко в предвыборный штаб.

Полковник считал, что вполне грамотно удержался и не стал угрожать раздуванием скандала с фальшивым углем и сливом всего этого дела конкурентам Бурчалова по избирательному округу. Так прошел, на намеках. Главное – ни слова о наступательно-скандальной операции генерала Перфильева. Хотя Василенко уже вычислил главного конкурента и пару раз упомянул его фамилию. Невневич - кандидат не то социологических, не то политологических наук еще в перестройку раскрутил свой Фонд анализа общественного мнения. Всякие сводки опросов: “Да. Нет. Затруднились ответить”. Это если и бизнес - то намного более жидкий, чем медицинско-гигиенический концерн Бурчалова. Но благодаря давним связям со СМИ газетные площади доставались Невневичу дешевле, да еще помогала испытанная когорта внештатных активистов по опросам населения. В общем, шансы по этому округу были почти равны, и выброс угля под бурчаловские ворота вполне мог…

Во всяком случае, Василенко ждал более внимательного к себе отношения. И вот к нему в переговорную вывели некоего субъекта (Василенко перечитал визитку и так, и сяк - с английской изнанки): Дмитрия Павловича Галюшкина. «Старший менеджер по общественным связям». Даже не козел отпущения… Козленок.

Но тогда даже в ничтожном Галюшкине можно было вообразить хитрого иезуита, подосланного с обволакивающе-усыпительной миссией. Просто невероятно. Василенко и с сослуживцами избегал пьяных разговоров по душам, а тут с этим мальчишкой вышло…

Было около пяти, когда они засели в переговорной, и полковник посчитал свою миссию сорванной, а день – потерянным. В гарнизон, однако, возвращаться не хотелось. С выпивкой в предвыборном офисе оказалось на удивление напряженно: первая же секретарша откровенно послала Галюшкина куда подальше. Тот было набрал еще один внутренний номер, но передумал, извинился и метнулся вон.

Василенко продолжал прикидывать потенциал бурчаловской фирмы и шансы договориться, избегая массированного возмездия. Галюшкин пообещал разобраться с углем и замолвить словечко за Виктора (трудоустройство зятя было для Василенко больным вопросом), но сколько тут весило слово “старшего менеджера”?

На стене переговорной висел портрет. В новорусском стиле. Изображен был коротко стриженный брюнет с волевым подбородком. Взглядом он – ну как обычно на таких портретах: «словно прозревал трудные исторические судьбы России”.

Пиная перед собой дверь, вошел Галюшкин с подносом, составил на столик бутылки с закусками и торжествующе объявил, что сию минуту доставят кофе с пирожными. “Шеф”, - пояснил он, проследив василенковский взгляд.

Полковник заподозрил, что Галюшкин хочет его напоить, и вдруг мысленно махнул рукой: “Ну и ладно. Заночую у Наташки с зятем. Получится пораньше встать – успею к разводу. Нет – придумаю что-нибудь”.

Продолжая удивляться себе, полковник чокнулся-опрокинул. Повторили… Ощущение какой-то неустойчивости, абсурда не исчезало. Как и в недавнем политическом споре с замполитом Егоровым (точнее, политическим этот спор считал Егоров), Василенко увидел себя со стороны и услышал некий голос, громко удивлявшийся: “Ты не должен сидеть тут. Ошибка! Тебя здесь не должно быть. Ну что ты несешь! И что ты слушаешь?!”



  • … нет, мы планировали войти и в лекарства, в список минздрава, но к ним подъехать, это такая проблема… Вот как шеф пробьется в Думу – тогда и раскрутит этих козлов.

(Чокнулись за это).

  • … но и на околомедицинской номенклатуре тоже можно жить… если грамотно на рынке засветиться. Наши гигиенические женские прокладки мощно прошли. Реклама была: “Первые, полностью отечественные, не вызывающие привыкания”.

Василенко мысленно усмехался своим сегодняшним планам. Вот и гремевший на всю страну бурчаловский концерн “Химиоздрав” при близком рассмотрении оказывался какой-то сумасшедшей конторой - ничуть не лучше его, василенковского голливудского дивизиона.

  • … ну а у этих… у конкурентов… - Галюшкин воздел перст, и если вспомнить, что находились они на последнем этаже огромного офисного центра, то выходило, что в конкурентах у них – какая-то небесная фирма, – …у них давно вся НАГ - во где сидит! (Теперь выходило, что – в кулаке). НАГ - это национальная ассоциация гинекологов, - объяснил Галюшкин, - Вот они и проплатили опровержение: дескать нет, наши прокладки якобы вызывают привыкание. Да еще якобы не совместимы с нашей же мазью для подмышек. Что при одновременном их применении вроде как резко обостряется кариес. Такие были подлые, проплаченные статейки... Вы, Геннадий, меня слушаете?

  • Да-да. Ты не обращай внимания…

Вроде отпустило. Словно зуб перестал болеть. “Старый ты халявщик!” – мигнул себе в зеркале полковник. Какой-то неподдельный и непонятный интерес к своей персоне обнаружил Василенко у этого юнца. “Что ему, выпить тут больше не с кем? Лет двадцать пять… а может, и меньше. Такие нежно-розовые блондинчики, возраст не угадаешь”.

- Ну… давай.



  • Я ведь в концерне с самого основания. И уже когда директором по связям был… я и отвечал за НАГ, за этот гребаный гинекологический альянс.

  • И что, … не сумел?

  • Да я же говорю, они… у этих – во! – Он снова сжал кулачок, помахал им и взялся распечатывать вторую бутылку. - Хотел у вас спросить - Ирина Василенко, она… это - дочь ваша?

  • Да, - удивился Геннадий Иванович. - А при чем она тут?…

  • Нет-нет! Не при чем! Я просто так спросил. Она по части телевиденья с шефом. По имиджу…

  • Да. Работала. А сейчас дома. В библиотеке нашей, гарнизонной. Слушай, а тебя из-за этого НАГа - сюда? Это как считается - с понижением?

  • Ну, в общем, да. Вы ей передайте привет от Димы. - Алая краска расцвела на щеках. - Попросите ее позвонить мне. Только лучше по домашнему. Вот, давайте я вам номер на визитку впишу.

«Ах вот оно что! Влюбился выходит, в Иринку мою. Скрытница такая!»
- Место, место! Да не надо мне, батя, никакого места!

Зять с дочкой пытались помочь Василенке раздеться. Он отстранял их, снимал все “абсолютно сам”, но крайне медленно, прерываясь после каждого предмета обмундирования на монолог Чацкого в полном объеме.



  • Я, Витек, все-таки думал, что у них серьезная фирма. Реклам-мы же! И по телевизору, фар… фармация. А оказалась, ну такая фигня…Но я договорился. Хлопец там молодой, он при мне звонил… Тебе прийти надо. Насчет места.

До последнего рубежа (трусы –майка) добрались около половины второго ночи.

- Место, место! – Сварливо передразнила дочка. - Это тебе вон требуется место. Лежачее. В зале, говорю, на диване ляжешь.



  • Нет, ну везде. Где ни копни! Все какая-то херня, вокруг да около! Я ведь взаправду думал – Концерн! Хозяин в Думу идет! А там всякие шампуньчики, примочки для похудения! Думал, они народ лечат.

  • Пап, ну что ты привязался! Этот твой собутыльник – он что, самому Бурчалову звонил?!

  • Ну да. Самому. Говорил с ним. Но эти примочки. Знаешь, какая история у них с этими… женскими… пыжами приключилась?

  • Опять ты! - Дочь военного сообразила насчет “пыжей”. - Да сейчас, во всем мире, что покупают – то и клепают.

  • Ага… И с-средство от перхоти. Внутривенное. Мне он много чего выболтал. Тоже, ррекламируют - не вызывает привыкания, да? – а дозы все растут. Все растут и растут… Все рр…

  • Готов, наконец. – Выдержав пятисекундную паузу, дочь с зятем попятились в спальню.

  • … и в один день прекрасный, когда не наскребешь сотню долларов на инъекцию – бац и ты уже весь пер… перхотный… пархатый… прямо-таки прокаженный… А?

Но теперь - только храп и содрогания окончательно поверженного тела. Да, нелегко. Вот так заявишься в Москву – мир незнакомый и непонятный. Что там внутривенная вакцина от перхоти! Когда тремя строчками ниже в том же прейскуранте фирмы стояли: “Противодиабетический шампунь”, “Лосьоны от сердечной недостаточности” и “Шариковые противораковые дезодоранты”! И все это крутилось, штамповалось тоннами, рекламировалось в паузах фильмов, которые только для того и снимали. И покупалось совсем неведомыми, уже непредставимыми людьми…

Наташа с Виктором выждали еще пару минут и закрыли дверь. Их пятикомнатная, выкупленная в лучшие годы (а лучшими годами были, как и у всех, 95–97-ые) и расселенная комуналка являла собой характерное зрелище. “Евро” были только ванная и кухня – блистательное начало. Югославы, монтировавшие пол с подогревом и угловую “джакузи”, отчалили в 97-ом. Хохлы Петро с Василем резво принялись за обе спальни, снесли один перистенок, но потом пошли у них какие-то сложности с ментами – понять было невозможно, даже честно выпив с ними ведра самогонок едва ли не изо всех областей Украины. Особенно запомнилась кукурузная на чабреце – от житомирской тещи Василя, улучшавшаяся с каждым привозом. Свой бизнес по части “еуроремонтив” они сочетали с мелкооптовым приторговыванием, отчего и шли частые отлучки, возвращения с трехдневным (минимум) обмыванием, стоянием в прихожей долго извиняющихся земляков. Работу Петро с Василем делать подрядились “с проживанием” – главное условие, поперед даже расценок. В дальней комнате они сколотили топчаны. Старая дверь, брошенная на четыре ведра, служила обеденно-праздничным столом.

Жена уезжала в гарнизон “к маме”, а Витя Панин (бизнес его умирал, ходи не ходи в офис) сидел со своими “еуроремонтныками”, то оцепенело, то оживляясь, слушая рассказы об одураченных дорожных бандитах и таможенниках, о лютых обысках, чинившихся московскими ментами.

Улучшалось только качество житомирской самогонки. Василева теща, сама того не зная, медленно, но верно подбиралась к секретам производства и международному стандарту американского виски “Бурбон”, делаемого, как известно, тоже из кукурузы. Витя отнес склянку одному тонкому знатоку, давнему сослуживцу тестя, а нынче хозяину таможенного терминала Альберту Петровичу. Махнув сотку и крякнув в кулак, тот долго и задумчиво молчал, а ближе к обеду позвонил одному бывшему коллеге: “…так, чисто для ориентировки: сколько будет стоить скопировать один американский лэйбл, и прогнать партию в четыре краски с тиснением, тысяч сто этикеток?” И еще спрашивал, можно ли будет через какого-то Валерианыча разместить в Гусь-Хрустальном заказ на бутылки по прилагаемому образцу.

Вите даже почудилось, что безысходность заканчивается и намечается «новая жила», однако последующие визиты к Альберт Петровичу дела не сдвинули.


  • Ей Богу, извини, Витек. Мне надо с этим дерьмом разделываться, - и он с искренним омерзением кивал за окно кабинета. На площадке терминала стройными рядами стояли «фольксвагены».

– И не в том дело, что двести процентов навара на говне этом железном. Дело в том, что я людям хорошим обещал помочь. Меня на эту гребанную растаможку поставила – Команда. Ну ты знаешь… там и тесть твой, между прочим. Подвести их не могу. А ты сегодня принес?

И если “да, принес”, то очередная дегустация с мечтаниями под закуску растягивалась едва ли не на час, с отключением “всех на хрен телефонов”, кроме одного.

“Вот еще один несчастный человек! - думал Витя, возвращаясь домой. И где, Господи, найти нам всем, каждому дело по душе! Где-нибудь в Европе есть цифра прибыли, и не важно: что на чем, на ком? А тут – Двести Процентов Навара! (Насчет цифр Альберт Петрович не врал). А ведь он - того гляди - напьется посильнее, да и переколотит все эти “Фольксвагены”».

Постепенно хохлы и вовсе перестали работать Они лишь изредка забегали, что-то запихивали в свои огромные баулы на топчанах, что-то забирали. Отзываясь на женины слёзы и томясь бездельем, Витя сам кое-как “довел квартирку”. Поклеил обои (толстенный винил скрыл и отсутствие шпаклевки, и “крюкообразность” рук бизнесмена), отнес все краски, инструменты в “хохляцкую” комнату. Содрал в офисе ковролин и разложил по коридорам, прикрыв недоделанный паркет. Жена вернулась (в гарнизоне ей тоже доставалось. Сочувствие, лицемерные “ахи” и так далее). И зажили потихоньку.

Через месяц из-под двери потянуло отчаянной гадостью. Супруги зашли в комнату и не без опаски провели ревизию баулов. Набралось килограммов пять “ковбасы” и прочей задохшейся снеди. Пьяный по нынешнему обыкновению Виктор выудил и заветную бутыль, с тряпично-газетной затычкой. “Ничего, возмещу им водкой. Когда-нибудь”. План его заключался в том, чтобы подпоить старшего друга, томящегося терминального барона Альберта Петровича, занять десять тысяч баксов и заткнуть пасть одному кредитору. И эта затея удалась ровно наполовину. Наполовину не в том смысле, что Виктор одолжил не десять тысяч, а пять, а в том смысле, что удачно прошла лишь первая половина операции: спаивание. Продолжать отправились в клуб “16 тонн”, а потом еще и в какой-то ресторан. В два часа ночи зачем-то вернулись на терминал, и Альберт Петрович изловчился-таки подбить трем Фольксвагенам фары с подфарниками…

Занудливый витин кредитор, бывший дирижер, впрямую грозить не грозил, но все вздыхал, что “и сам вдруг задолжал какой-то крутой братве”, и намекал на возможность “переуступки суммы долга - браткам”. И когда в этих интеллигентских полуторагодичных намеках, начав с “солнцевских”, “долгопрудненских”, “коптевских”, “тушинских”, “одинцовских”, “ореховских”, “измайловских”, и далее: “подольских”, “пушкинских”, “ивантеевских”, “люберецких”, “химкинских” - малосведущий дирижер дошел уже до тех двух подмосковных городов, что как раз-то и славились - отсутствием одноименных банд, Витя дал себе слово вернуть долг в течение месяца, и непременно с каким-нибудь процентиком, пусть даже небольшим. Хотя по формулам из первого раздела “Высшей конкретной математики”, на которую угрожающе намекал дирижер, выходило, что 10.000 следовало умножить на дельта Тэ и возвести в… В общем, получалось весьма похоже на формулу геометрической прогрессии (“счетчик”), разработанную в XIX веке знаменитым немецким математиком Карлом Гауссом (из «геттингенских»).

По истечении половины этого священного срока и завалился к ним пьяный тесть с предложениями от фармацевтического концерна.


  • Интересно - он правда, что ли, насчет тебя говорил? Прямо с Бурчаловым?…

  • Да вряд ли…

  • Ну почему все время… если мой папа, то - вряд ли?

  • Ну, не злись, Наташа. Я в смысле… Да нет, конечно… он ведь никогда не врет. Его, наверное…

  • Надьку помнишь? Она в прошлом году к ним перешла. Бухгалтером. Не главным, конечно. Так. Отчеты, балансы, компьютер. Ну ты Надьку-то помнишь? Так вот, восемьсот долларов получает… Может, и вправду тебе... Попробуешь только…

  • Ну, хорошо-хорошо…

Последнее шепталось уже с переворачиванием и легким подталкиваньем к любимой позе.

  • Вить, давай лучше утром.

  • Ты что, не знаешь своего папочку? Да он в шесть тридцать будет тут маршировать, напевая “Артиллеристы, Сталин дал приказ”.

  • Ффу, Вить. Ты же и сам восемь…

  • Девять …

  • …ты же сам восемь с половиной лет назад погоны носил. Какое-то к армии у тебя отношение… прямо… Не читай больше «Московского комсомольца».

  • Какие погоны? Где я их носил?

  • Вот здесь… И здесь…

  • Нет, ты это мне ножками покажи - где. Ступнями.

  • Ф-фу, пра-ативный.

***

  • Наташа, Витя! Я поехал. Дверь закройте.

  • Погоди, пап. Я завтрак сейчас….

  • Ни-ни-ни, доча, я поехал уже.

  • Да что ты, и не думай. Я быстро.

Накинув халат она пошла на кухню. Минут через двадцать заглянула:

- Вить, а Вить! У тебя есть чего-нибудь? Отцу.



  • О! – радостно вскинулся Виктор, - это я мигом. А то, небось, завтрак твой не лезет, с бодуна-то.

Тестя своего он ценил и уважал. В компании василенковских сослуживцев, большей частью отставных и пошедших, как Альберт Петрович, в большой бизнес, Витя ощущал себя как рыба в воде. Благодаря их связям и поднялся в 94-ом, и вообще “душою отдыхал”. И сейчас - минуты не прошло, как он уже сидит за столом, нацеживает восторженно: “Да, бать! Вы вчера дали!”

  • Вообще-то, я не похмеляюсь, - смущается Василенко, - но тут, у вас… Я просто… Ну, вы представляете… Каково мне с сыном? – Они торопливо закивали, чтобы в корне пресечь разговоры на эту тему. - Валерик – это, конечно…

  • А Иринка-то… Нет не понимаю. Может, я строг был с ней слишком?

  • По-моему, так наоборот, баловал, – отрезала старшая.

  • Эх, Наташа, тебе бы только… Сами вы с детьми когда думаете?

  • Ой, пап, не заводи. Сейчас такое время…

  • Время? Что - время? Время оно всегда - время. Кроме когда его, времени, уже и нет… Ну ладно-ладно. Больше не буду вас, как это – грузить. По-другому теперь. Буду политиком – не хуже Альберта.

Виктор перехватил напряженный взгляд жены: «Наташ, я потом тебе объясню. Я сейчас с Альбертом Петровичем часто общаюсь».

***


В жизни человека бывает особый период развития, и какое-нибудь одно “годовое кольцо” всегда оказывается отличным от всех остальных... Все соглашались в том, что Ирина – это “нечто особенное”, хотя и затруднялись с уточняющим определением. Ну, разве что бросался в глаза относительно редкий финт: после восьмого она сразу перескочила в десятый. Такое в наших школах позволялось только особо одаренным, карьерным мальчикам, с мощным родительским лобби. Как ей удалось перепрыгнуть в класс своего брата-погодка, толком никто и не понял. Училась – по общей успеваемости были и лучшие. Родители – тоже ни сном, ни духом: для чего ей аттестат понадобился раньше на год, и кому она бегала тогда звонить из единственного на весь городок уцелевшего автомата? С братом Валериком, ставшим еще и одноклассником, Ирина большой дружбы не водила.

Ее лицо, правильных черт и пропорций, выделялось некоей особой, несмежаемой ясностью. Сплошная Белая ночь, ровное сияние серых широко расставленных глаз. Призов на нынешних конкурсах красоты она бы не взяла по малости первой и третьей цифр из “Священной формулы “Плэйбоя””. Что в другие века назвали бы: “мальчишечьей фигурой”, или, еще веком ранее - “узкими чреслами”.

Однажды, еще в нежные годы детства была она сильно наказана. Вся семья поехала в Сочи, а Ирину отправили к почти незнакомой, вроде под такой случай и разысканной двоюродной бабке, в завологодскую глухомань…

Громадную старую книгу бабка держит завернутой в платок. Водрузив на стол и развязав концы, она оставляет книгу на платке, становящемся на время чтения илитоном.



  • Бабушка, а он точно бы смог, если бы захотел, превратить камни в хлеб?

  • Конечно, Ируша.

Морщится, жмурится изо всех сил, сжав потные кулачки, стучит себя по коленкам. Всем напряжением воли и воображения пытается помочь – Совершающему Чудо. Еще не пролегла через душу граница между «Я» и «Остальным Миром», и никак нельзя закрыться, уклониться от содействия всей вселенной. Нужно помогать, и этому Чуду - тоже. Еще усилие – и она в изнеможении открывает глаза.

***

Стыд и мучение подполковника Ланского – сын, подавшийся в бандиты. Единственный из всего гарнизона. Точнее, может быть, и не единственный, но с другими если что и да - то обходилось все шито-крыто: “Охранником где-то”, “На фирме одной” - поди разберись. Портреты их не вывешивают, с вертолетов не разбрасывают. А Костю Ланского по трем программам телевиденья прокатили… Когда банду их брали, все от телекамер морды позакрывали, один Костя и не сумел. И не по нерасторопности подвел семью под позор, а именно из-за самой морды. Из-за величины её. Вот ведь странность! Взять, например, тонкое, искаженное страдальческой гримассой лицо Ланского-отца. Взять материнское лицо - она учительница, во время трансляций концертов классической музыки такие лица обычно выхватывают телеоператоры, блуждающие камерами по залу, как прожекторами. Цель захвачена! Лик - сама утонченность, одухотворенность, порыв.

И Костя лет до двадцати лицом был в маму - ну разве гримасска отцовская налетала легким бризом. А вот подавшись в бандюки в возрасте, когда, казалось бы, все уже сформировано, он вдруг… нет, не он сам - вещество его лица (возможно, что и души) подверглось удивительной метаморфозе. Или “там” владеют какой-то тайной откармливания, как в японских школах Сумо? Видали, наверное. Но… репа, образовавшаяся на костиных плечах, предстала явлением выдающимся. Пытливые гарнизонные умы о многом догадывались еще когда он просто приезжал навестить родителей и новом месте работы задумчиво сообщал: “Частная охранная фирма”. А тут на тебе! По трем, как было сказано, телепрограммам. Пытался, как другие, рукою закрыться, но не вышло.

Хотя рука у Костяна тоже не маленькая.

Второй уже раз Костян приезжал переговорить с полковником Василенко, и тот опять послал его подальше. Решив “обдумать все дела”, Костян взял упаковку пива, орешков, чипсов и потащил все это на родительскую квартиру.

Родители поступили точно так же, как и в прошлый приезд сына. Молча собрали два полиэтиленовых пакета (белье и еда) и, не подымая глаз, протиснулись к выходной двери. Составив бутылки в холодильник, Костян оставил себе одну, вскрыл и подошел к кухонному окну.

Родители, втянув головы в плечи, пересекали двор.

“Не, ты прикинь, а! – подумал Костян, - Опять к Егоровым пошли ночевать, а? Будто я…”.

И ведь все знают, что хозяйственную деятельность Василенко раскрутил немалую. А фирме, которую держали костины шефы, нужны были теплые гаражи именно в этом районе. Хорошо бы и пять-шесть грузовиков на год взять, но можно и просто аренду боксов. “Договор о совместной деятельности” - и вперед. Плевое, совершенно обычное дело… и семья их с Василенками лет десять дружила. А он, Костя – с василенковским младшим, Валериком, за одной партой сидел. Три гарнизона сменили. И когда полковник отказал фирмачам, Костян вызвался уладить дело.

- И вот - пожалте бриться! - Костя, когда ему приходилось тяжело, начинал во весь голос разговаривать с собой.

Скинул куртку, брюки и футболку. Решив додумывать под телевизор, он подхватил пакеты, бутылку и перешел в комнату. Откуда-то вылезла кошка и сразу затеяла надсадно мяукать, кругами приближаясь к его столику.

- В прошлый раз вроде не было тебя, а?

Кошка перешла на утробные завывания, и тут прозвонил телефон.


  • Да. Давай, подваливай, - Костя вернулся к столику.

  • Валерик. Поговорить хотел. Сейчас будет, - объяснил он кошке.

Почесывая живот, прошелся по комнатам. В родительской комнате и его бывшей детской все по-прежнему.

- Не, ну ты чего, в натуре, Кошка!

Споткнувшись о ее миску, наклонился, сыпанул орешков из пакетика. Кошка заорала еще громче. Доставая из морозилки вторую бутылку, Костя прихватил пачку мясного фарша. Не разворачивая, положил в миску.

- Давай-давай! Развернешь сама, заглохни только.

…Что касается Валерика, то он опозорил свою семью ничуть не меньше Костяна, хотя тут была совсем другая история. Способнейший мальчик - школьный театр, физико-математические олимпиады, музыкальная школа, круглые пятерки и все, все, все… Но он же при всех обозвал “русичку” дурой, орал и плакал – тоже при всем классе. Даже Костя, из среднего балла которого, как минимум, полтора были прямой Валериковой заслугой, начал стесняться своего друга. На выпускном вечере Валерик жутко напился, заработал синяк – совершенно неизвестно, от кого, и объяснился в любви четырем девочкам.

Влияние отца-командира он использовал только для получения нескольких экземпляров школьного аттестата и подал документы, помимо ГИТИСА, МГИМО, и Бауманского, еще в два места. Не прошел нигде. Исчез. Родители нашли его лишь в октябре, в каком-то жутком “притоне богемы” (по маминой аттестации). Не будем живописать нравы той компании, и скажем только, что по возвращении к родным пенатам Валерик стал самой яркой личностью в городке. Пугало, клоун, “главное позорище», «единственный в гарнизоне гомосексуалист и наркоман”. Что Василенко получил благодаря сыну – так это горькую возможность узнать, сколько у него, оказывается, имелось злопыхателей и врагов. Хотя еще понятно - можно быть белой вороной, “бельмом”, единственным наркоманом. Но как можно быть “единственным гомосексуалистом” городка?

Стало ясно, что проживание Валерика в гарнизоне и сохранение авторитета (да и самой должности) командира суть вещи несовместные, и Василенко купил ему квартиру в Москве, устроил в платный вуз. Редких визитов сына было все же не избежать, и поступили следующим образом. Василенко притащил хнычущего сына за руку в ЦУМ, выделил ему ровно по десять минут на каждый отдел и за час собрал огромный баул шмоток. Привез на квартиру, высыпал все на пол и переписал вплоть до цвета шнурков ботинок в свой блокнот. А после, отвернувшись к окну, продиктовал условия “Тильзитского мира”.


  • Появляться в гарнизоне раз в месяц. На карман получаешь двести долларов. Одежды, как ты заметил, два комплекта. Зима-лето. Хватит. Появление хотя бы с одной тряпкой, не входящей в этот список… (Стукнул по лежащему на подоконнике блокноту, так что дрогнули стекла, на батарею посыпалась всякая труха, и по углам откоса пробежали трещины)… появление хотя бы с одной тряпкой… со следами, даже со следами косметики и всем таким прочим… Да! Эта дрянь в ухе входит в параграф “все прочее”! Итак, если хотя бы один пункт окажется нарушен, - Василенко перешел на яростное шипение, - я отправлю тебя в психушку. Не веришь? Через Альберта Петровича устрою. На два года. Выйдешь оттуда – условия прежние, только карманные – сто пятьдесят. И так далее. Все ясно?

Убитый Валерик, давясь всхлипами, ворошил шмоточную гору.

  • Я спрашиваю: все ясно?

  • Но тут и вправду, только зима-лето. А на весну-то как… что-то демисезонное…

Замершие было желваки Василенко задвигались вновь. Оскал и морщины восстановились. Чтобы успокоиться, он начал считать пробегавшие внизу машины. Дошел до двадцати и резко обернулся.

  • А весна тебе… пидору, по уставу не полагается. Равно как и осень…

***

  • Ты, Валерка, правильно понимай. Ты ко мне на улице не подходи. Знаешь, у нас понятия… А здесь – можно.

И два гарнизонных “отверженных” расселись по креслам с бутылками в руках.

  • А как ты… когда по телику показывали. Когда… брали вас?

  • А, ерунда! Хотя мог и пойти лет на пять. Двадцатиметровую рожь косить.

  • Чего, какую рожь?

  • Это так лесоповал называют, - с удовольствием пояснил заготовленную остроту Костя. – Слушай, че эта кошка орет, не знаешь? Может, голодная? Так я ей фарша мясного кинул.

Костян вопрошал гостя так, словно ему самому “по понятиям” и с кошками общаться не полагалось. Валерик покорно рванул на кухню и вернулся, хихикая:

- То не фарш. Ты ей дрожжи в брикете кинул.

Улыбнулся, наконец, и Костян.

– Валерка, а как там Ирина?



  • Она после четвертого курса - ты, наверно, знаешь - взяла академический отпуск, два года работала…

  • Да, чего-то там на телевиденье замутила. Телепередача. Я в натуре так жалею, что не видел. Не помню, кто сказал - Иринка, дескать, там всех уела. Ты кассету хотя б достань переписать.

  • Да уже просили у меня достать. Она говорит, что нет, не сделала для себя записи. Похоже, и вправду нет.

  • Хм... С понтом - по фиг ей это телевиденье… Ну да, понятно. А кто еще просил переписать?… А? Да ладно, че ты ссышь, что ли? Ну!

  • Да нет, вовсе я не… Он просто просил не говорить…

  • Сашка, что ли? Да ясно и так! Небось и приходил к ней?

  • Только в библиотеку! Только то есть на работу к ней, – испуганно зачастил Валерик.

  • Да ладно, блин, ништяк! Увижу - я ему в натуре пятак начищу.

Развивать эту тему Костян стеснялся. Перешли к делам. По всем понятиям выходило, что троекратный отказ Василенко – это оскорбление всей братве и почти западло. И ситуация теперь запуталась. Напряг. Разумеется, на такой борзый, наглый вариант, как крышевание воинской части, костина бригада идти и не собиралась. Да и нет таких в дивизионе доходов, чтобы… Однако неподалеку располагался “их” ликеро-водочный завод, транспортные расходы задрались неимоверно, и теплый гараж машин на десять стал нужен позарез.

Понятно, с какими надеждами влез в это дело Костян. Решив проблему, он мог резко повысить свой статус, а то и выйти в “смотрящие”, остаться при этом участке (транспорт – штука хлопотная, ответственная) и уже не ходить по гарнизону простым бычарой. Опять же Ирина… А теперь надо как-то выпутываться, сохраняя лицо и там, и здесь.

После полуторачасовых бесполезных обсуждений и перетираний, они все же позвонили Ирине в библиотеку. Сумели объяснить серьезность ситуации, и через несколько минут Ирина уже выслушивала “все расклады”.

Не тратя эмоции на Костика, она немного подумала и выдала простенький план. С отцом она решит. Договор на гаражи задним числом он с Ампельянцем (“Это пройдоха один. У киношников на хозяйстве”) подпишет. С неустойкой… двести процентов от суммы годовой аренды. И получится, что Костю и его братву никто не оскорблял. Просто нет уже гаража. Даже наоборот – организуем переговоры водочников с Ампельянцем. Насчет переаренды. А уж он со своей жадностью их сам выдавит.



  • А у этих… как… того?

  • Ты, Костик, о чем? – переспросила Ира, уже догадываясь, в чем дело, и едва сдерживая улыбку.

  • Ну… у киношников этих… как? С крышей… в смысле.

  • О, у них! А разве ты не…?

  • Не. А чо?

  • Да все же знают: они под… краснопресненскими.

  • Это… Это, погоди, которые? Из новых каких-то?

  • Ты что, правда, не в курсах!? (Вытаращенные серые глаза уже на пол-лица, на полкомнаты.) Да они в Москве, в центре, у набережной, почти целый квартал держат. Ты, Костик, наверно, должен проверить, да? Пробомбить? Адрес только не помню… Но ты найдешь. Белое такое здание, башня посередине, с часами.

3. Генетический страж


Сегодня Альберт Петрович Нартов вполне владел собой и ходил по площадке, пиная “Фольксвагены” только по колесам.

  • Вроде меньше стало, - посочувствовал Василенко.

  • На восемь штук. Еще тридцать четыре.

  • Альберт, я насчет Витька, зятя. Наверняка оболтус будет просить взаймы. Прижало. Ты, значит, не давай, договорились?

Нартов потупился, вспоминая недавний поход с Витей по маршруту офис-ресторан-клуб-офис, с битьем невинных легковушек.

  • Хочу сам его выручить. И обговорить кое-что.

Не верящий ни на грамм в банки, Василенко деньги держал у Альберта. В компании бывших новочеркасских суворовцев, отставных и действующих вояк и комитетчиков, Альберт Нартов имел самые-пресамые рабочие связи, был наиболее экономически подкован, хотя и перегружен массой идей и психологических комплексов. Все доходы его шли, конечно - от связей. А расходы… Даже неизвестно, что ему обходилось дороже - идеи или комплексы?

Если в страдательном восприятии нынешней жизни он не особенно отличался от однокашников и сослуживцев, то по набору “болевых точек”, Нартов был исключительно оригинален. Поглупение и подурнение нации – вот главное, что его занимало, заботило, бесило, порою просто убивало. И даже не столько как проблема дня сегодняшнего, а в измерении «Нация, Генофонд, История, Будущее». Исповедь его Василенко, как и другие товарищи, слышал не один раз…



  • Меня еще в восемьдесят не помню каком году обожгло, еще при Меченом, когда показали первые конкурсы красоты, когда девчушки эти по миру побежали… Гены, геномы! Ведь издавна признавалось: мы - красивая и умная нация. У меня полное историческое досье. А красота нации – арифметическое понятие, даже… среднеарифметическое. И если все красавицы вот так полетят, то скажи, кем мы станем через поколение-два? А там и ученые поехали, и хоккеисты. Тоже – не только физическая стать, но и “все красавцы удалые”. Мы не просто дурнушным – мы чахлым и уродливым народцем станем! Лес новый вырастет, нефть, газ поищут – еще найдут! Это все – тьфу!! (Если Альберт доходил до этого места в состоянии подпития, то в стену летела пепельница, или стакан). А они! В генах все вывезут… Как я мечтал стать диктатором! Железным диктатором – и по одному только пункту. Экономика, СП, вывоз бабок – да хоть подавитесь!! Тут хозяйский инстинкт раньше проснется. Раньше, чем все разворуют. И все потоки финансовые, и прочего дерьма потоки - все выправится, все здесь заработает. Вот только для чего?! Нам-то что тут будет!? А там… представь, сидят эти юные америкашечки, лопочут по-своему – и зыркают по сторонам – своими красивыми серыми, синими и карими! – своими… НАШИМИ глазами!!…

Тут Альберт Нартов переходил на такой яростный придушенный шепот так выразительно заглядывая в глаза, что многие слушатели жалели о предыдущей стадии, с метанием пепельниц. «Пепельница – что! От нее увернуться можно!»

А тут… Картина Репина: Иван Грозный и сын его (пытавшийся слинять в Лос-Анжелес) Иван”.

- Помнишь, когда с этими клюшечниками воевали, когда они еще тренера Виктора Тихонова съели? Была здравая мысль: отыграй здесь до двадцати пяти, передай мастерство и катись в свою Канаду. Тут кстати и еще момент имеется: после двадцати пяти он русским останется, а в восемнадцать – еще вопрос. Вот такой и у меня законопроект: ну тянет тебя в Голливуд этот сраный - ладно. Родишь здесь двух дочек, оставишь их бабкам-дедкам. Пускай они дочку не сумели воспитать – на внучках небось не лопухнутся! Тогда и езжай, топ-топай-модель – успеешь еще там подстелиться! Или хотя бы одну дочку роди. И не только это касаемо актрис, моделей. Шлюшка любая, оформляющаяся в турэцкий бордель (хотя какая разница!), если красивая – этому же закону подлежит. Ведь красота – это как… как общая температура. Убрали молекулки порезвей – и похолодало. Красавицы стали чуть менее красивые. Приятные – чуть неприятнее. Дурнушки – еще дурнее. И ум, и сила, и здоровье – все в генах. Все с ними и уйдет. Селекция… У-ф. Вон Петр Первый, за янтарную комнату подарил королю Прусскому три роты солдат-великанов. По два метра с лишком. Тот тащился с них просто. Ну и где теперь та янтарная, хрен ее… комната? А мы все, ВСЕ мы - стали чуточку ниже…

Но не только в мечтах и подобных речах избывал свою страсть полковник в отставке Нартов. У нас еще бывает, что деньги, а иногда и хорошие деньги, а порою и очень хорошие деньги липнут к тому, кому просто “не до того”. Да что далеко ходить за примером - и сам Василенко, не так давно, когда пошли “боковики” с аренды складов, от киношников, полдня уговаривал Альберта принять в дело или на хранение, как получится, пятнадцать тысяч. Ну, не верит он банкам! И Нартов согласился – но только когда отыскал надежного мужика “из своих”, искавшего чем проплатить партию “Самсунгов”. И даже это блатное место на терминале друзья едва-едва уломали его занять.

В трех более-менее наворовавшихся фондах, и в одном фонде, не воровавшем никогда, он предлагал свою программу. Под лозунгом “Красоту спасем мы!”. Кумекали, кряхтели дружки, заметая осколки пепельниц повдоль стен. И в одном (угадайте – в каком?) фонде все-таки решились. Предложить этим несчастным “мискам” контракты здесь! Есть же в типовом бланке кандидаток на “Мисс Вселенная” пункт о невыходе замуж в случае победы - в течении года. А тут - “Работа замужним дамам”. Шляйся по подиуму – здесь! Секретарствуй, пой, снимайся – уплочено. На рождение ребенка – бонус.

Нартов при своем терминале и организовал подобную богадельню (может быть, для того и на должность согласился). А его, беднягу, еще и подозревали - его! святого воина, крестоносца – что он этих красавиц собирал для себя. Гарем обустраивал.

Старшие друзья выделили Альберту под терминал здание какого-то бывшего НИИ. С таможенных денег он должен был его поначалу хотя бы отапливать, а потом потихоньку ремонтировать. На первых порах избыток площадей был огромный, девчонки пугались лабиринта пустых вечерних коридоров. Потом в одно крыло с отдельным входом пустили фирму, по “… компьютерам и оргтехнике б/у” , и появились проблемы. Закончилось это не без стрельбы, обысков и побегов за различные границы. И в один прекрасный день сотрудницы Альберта Петровича, зайдя в арендованное крыло до приезда милиции, увидели горы покореженных компьютеров, два трупа и сильно побитого юношу.

Эти же девчонки и уговорили Нартова взять на работу “гениального программиста”, “будущего русского Билл Гейтса”. Знали вертихвостки, на что надавить. Русскому гению Тиме пришлось выделить и комнату (его собственная квартирка стала разменной костяшкой на бандитских счетах,) и мощный компьютер, и еще телефонную пару – великие достижения Тимы ожидались в океане Интернета…



***

- Ну и что у тебя? Почему зятька твоего нельзя выручать? Вы ладили вроде…



  • Да ты понимаешь… - Василенко копил в себе решимость.

  • Я, признаться, уже один раз его и … не выручил. Не занял ему…

Словно по твоей инструкции. Неужто… разводятся?

  • А?… Нет-нет!… другое… Я их как бы на твою программу хочу подписать. Насчет спасения генетической красоты.

  • Что?!… И твои куда-то намылились? Не поверил бы. Наташка у тебя, да! Просто Василиса Прекрасная. Что глаза, что… Неудобно тебе, отцу живописать, но Витьке я всегда говорил: смотри, дурак! Повезло же тебе, дураку! И он всегда соглашался… У тебя, в общем, и младшая хороша. Иринка. Только…

(Что, сейчас дойдет и до Валерика?… Спросит - не спросит?) Василенко, томясь душою, пересчитывал “Фольксвагены” на площадке. Не спросил… А знает – не знает? Что это за «только»?

  • … только я и сам ее не пойму. Одно скажу – ты за Иринкой особенно следи… Замуж не собирается?

  • Нет. Знаешь, Алик, я твою идею сегодня как-то расширительно рассмотрел. Уедут – не уедут? Увезут породу – не увезут? Вот Наташка моя. Нет, они конечно, никуда не собираются, но… Но и живут здесь… только для себя. Только. Я ей говорю: двадцать восемь уже тебе. Когда детей заводить-то думаете? Нет, Альберт, ты не подумай чего - здорова она, как сто кобыл. Тут другое. Как будто кто отмашку им дал: “Хорош вам всем! Живите теперь - только для себя!”. Тут у них с Витькой полная гармония. Когда были деньги бешеные, из Испаний не вылезали. А сейчас отговаривается: “Такое время, папа. Кризисы сплошные”. Какое время, какие кризисы?! Вон, глянь, беженцы понаехали, имущества – полторы авоськи, а дети… мал-мала меньше. А у этих - квартира – пять комнат! Четыре семьи там раньше жило. Я у них сегодня ночевал. Я теперь с бодуна рано просыпаюсь. Сегодня в четыре проснулся. И все ходил по апартаментам ихним, думал. Конечно, их поприжало. Спальню, да кухню с ванной только себе сделали. Еще в одной комнате начали, три стоят нетронутые. Коммуналка бывшая. Хожу, все представляю. Ведь все же это – жизнь была, Алик! Жизнь! Квадраты на обоях – фотографии висели, сами обои, какие-то, знаешь… наивные, что ли? Помнишь, были такие? На косяках – черточки - дети росли! В одной комнате даже подписано. Карандаш такой красный, жирный: “Коля-59, Маша-61, Галя-61», и так все дальше вверх: Коля-Маша-Галя, Коля-Маша-Галя, Коля-Маша-Галя… Комната – я все прикидывал, то ли четырнадцать, то ли пятнадцать метров. Мебель, вещи – не знаю, но можно себе вообразить, если карандаш один и тот же шестнадцать лет служил. Коля-Маша…

  • Да, - отозвался Альберт Иванович, словно и он вынырнул из задумчивого забытья.

  • Мне, конечно, неудобно – словно выклянчиваю внуков у них… Тьфу. Я сегодня, наоборот, какой-то отрешенный утром. Хожу по их квартире, просто как археолог. Вот тут была – жизнь. Не восторгаюсь, не умиляюсь ни капли. Просто вскрываю, как геологический слой, примечаю: тут была жизнь. А тут - выше, дальше? Непонятно. Акрил, ламинат, ковролин, там - ванна ихняя с турбонаддувом. Марсиане какие-то высадились, что ли? Не по-ни-маю, за что цепляемся. В чем смысл, Алик?

И, не затягивая минорного аккорда, а может быть, и стесняясь роли этого “отрешенного археолога”, вышедшего еще и - весьма сентиментальным, Василенко перешел к делам:

- Альберт - давай посмотрим, что там у нас набежало.



Нартов вытащил засаленный блокнотик. Затертый Киркоров на обложке походил уже больше на Карла Маркса. Книжица, семьдесят страниц, телефоны баб вперемежку с рецептами самогонок и водочных настоек. Заменяла собой она - операционный и депозитарный отделы небольшого банка.

  • Значится так, Гена. Семнадцатого ноль восьмого, когда ты привез семь штук… стало, итого… (десять страниц назад, потом семь – вперед) стало (бормотание вполнакала) …ровным счетом… тридцать три тысячи пятьсот сорок баксов. Верно? Из них двадцать пять тысяч пошло Валерианычу на Самсунги, он отдаст, как договаривались, не раньше тридцатого-одиннадцатого, и у тебя станет… тридцать восемь пятьсот. Сорок долларов мы с тобой хочешь, не хочешь - пропьем, верно?… Получается, что из не пущенных в дело ты можешь взять восемь с половиной тысяч. Но я дам и десять, и пятнадцать - ты только, твою мать, скажи, наконец, на что?

  • М-м.. давай двадцатку. Внуков покупать буду, - сам себе горько усмехнулся Василенко. - Знаешь, детям говорят: аист, там, капуста… в магазине купили. Вот ему, ей когда-нибудь и расскажут: тебя у Петровича на таможенном терминале купили… Долгов у Витьки набежало. Да еще в авантюры стал кидаться. Семьсот пятьдесят коробов “Смирновки” у меня держит, “от родной не отличить, акцизная марка нужна”. Потом это сухое гуманитарное молоко, из запасов не то с вьетнамской войны, не то аж корейской. Ужас. Говорит, что сейчас зарабатывают только на таком. «А эти, - спрашиваю, - лекарства - неужели тоже просроченные? “Ага, - смеется. - Как раз будут для запущенных болезней”… Это юмор, Алик, у них такой. Потом успокаивает: “Витамины американские. От них сто лет – ни вреда, ни пользы. Баночки только красивые”. И будь он подлец какой-нибудь, разговор был бы легче, всего-то под зад ногой… У них еще и дом есть, на четыре этажа размахнулся. Тоже – одна коробка, плюс по мелочи везде где-то начато... Короче, я помогаю им с долгами рассчитаться – они прекращают свою жизнь… туристскую. Да-да, и ребенка заводят! Без этого все будет по-старому – эгоизм и бессмыслица.

Нартов открыл сейф, вытянул из-под кобуры длинную коробку шоколадных конфет “Вдохновение”, бросил на стол и поднял крышку. Шесть пачек салатного цвета, перетянутые кокетливым желто-серым банковским пояском аккуратно лежали в правой половине коробки. В левой оставалось несколько конфет. Не зная, куда спрятаться от горестных откровений друга, Нартов поковылял в дальний угол, к застекленному шкафчику. На полке вперемежку стояли какие-то почетные кубки, хрустальные стаканы и рога на подставках, бюсты, бутылки и вымпелы, растянутые на маленьких вешалочках, на манер хоругвей. Вернулся с “Гжелкой” и парой стаканов.

  • Это, конечно, не та кукурузная, какой меня твой зятек угощал, уж прости.

  • Такие, Алик, дела. Как житье-бытье в гарнизоне наладилось – все жду. Что же с нами надумают? Технику не ставят, на боевое дежурство не заступаем. Пошли эти арендные договора. А мне доверяют: я, дескать, смогу пройти по неписаным правилам между голодным вымиранием всего - и распродажей всего. Я просто сторож при лакомом куске. Все скользит само по себе.

  • А много у вас площадей еще? Ты как-нибудь планчик захвати взглянуть…

Закусили “Вдохновением” из той же денежной коробки.

  • Соя. Дерьмо, – выжидающе протянул Нартов. – На день флота подарили… - Дождался вопросительного поднятия брови, и охотно продолжил: - Да щегол один, сантехнику растамаживал, чего-то напутал. Неделю тут прыгал, утрясал. А ему кто-то неверную наколку выдал. Отставник – понятно, оно по мне и видно, а сказали ему, что я с флота. Он такой тост тут заготовил! Ну да ладно. Забирай двадцатку, еще по конфетке и убираю в сейф. Ты прости, сегодня долго не могу, в “Стройинцестбанке” уже назначено, на четырнадцать тридцать… Слушай, Ген! А ты чего сегодня не на службе?

Он убрал коробку и отыскав страницу, записал что-то в свою книжицу. О, эта книжка, где кроме финансовых операций, телефонов, “ума холодных наблюдений”, рецептов были еще и строки будущих стихотворений и рассказов, “и сердца горестных замет” - книжка эта вполне заслуживает быть опубликованной как приложение к одной из глав этого повествования.

…Василенко вкратце поведал о дебрях полного идиотизма, куда его затягивают нахрапистость кинопродюсера Ампельянца и непреклонная военная гордость генерала Перфильева.



  • Как с Рубеном ударили по рукам насчет склада конфиската – сразу пошел на уступки по фильму. Уже и Фрунзе Перфильеву на полторы минуты – пожалуйста. И со словами. “Что, товарищи, возьмем Перекоп на штык?! Не испугаемся Турецкого Вала?” А ты как, Альберт, не желаешь ли поучаствовать? Могу продавить. Хоть Ворошиловым.

  • Меня? Ворошиловым? – вяло прореагировал Альберт. – Как-то сейчас не того. Кстати, а какой будет конфискат, на складе вашем? Небось, сигареты? Хотя знаешь, - он оживился, – Валерианыч на Буденного подпишется – сто процентов. Он и лошадь в Битце арендует, и на конные маршруты чуть ли не в Кабардино-Балкарию мотается. А этот твой Ампельянц… вообще как, серьезный?

  • Да вроде… Инвестор у них – ого-го! Миллионов восемь на фильме этом отмывает. Два старинных танка откуда-то пригнал. Лапти – представляешь?! Для красноармейцев. Четыреста пар, настоящие!

Василенко в очередной раз про себя изумился этой своей рекламе лаптей – признака богатства киностудии, а по фильму - признака бедности Красной Армии. - Только знаешь, героя из Буденного они вряд ли сделают.

  • ?

  • Да линия у них такая, я давно подметил. И буклет их читал. “Восстановление исторической справедливости, во всей сложности и трагизме”. Красно-белый баланс, короче. Фрунзе еще туда-сюда, а уж Буденного они выставят…

  • Да?.. Но все равно, я думаю, что лучше Валерианычу здесь быть, под боком. Чем по Кабардино-Балкариям скакать. Я его так и так хотел отговорить. Случись там что – представляешь, сколько на нем сейчас висит? Кроме твоего же, кстати, четвертного...

***

Есть люди, которые живут будто бы с какой-то программкой в голове, и программку эту никак не постичь. Попав – непонятно, как - после четвертого курса на практику в одну из крутых телекомпаний, Ирина Василенко вдруг задержалась там на два года. (“Переспала там с кем надо”, “Переспала там со всеми”). Телекомпания в тот период творчески фонтанировала, большая часть создаваемых передач не влезала в свою сетку и продавалась на другие каналы. Фамилию Ирины, а иногда и лицо видели уже по нескольким программам. Но что-то ей “не спалось” там, и в один прекрасный день Ира обнаружилась за стойкой гарнизонной библиотеки. Прежняя директорша и трудовой коллектив в одном лице, библиотекарь Анна Николаевна, дама пожилая, однако исполненная энергии, вовсе не собиралась зачитатывать из Библии “… Ныне отпущаеши” и оставить семисотрублевую ставку, пусть даже и в пользу дочери гарнизонного благодетеля (тем более в пользу «дочери гарнизонного коррупционера»). И должность Анны Николаевны была выкуплена у нее за пять тысяч шестьсот рублей.

Кабы сохранилось здесь соцпланирование и соцсоревнование – не избежать бы гарнизонной библиотеке какого-нибудь переходящего знамени. Посещаемость и даже взятие на руки Учетных Единиц Хранения резко возросли. Следующий удар: на привезенном с собой персональном компьютере (черный чемоданчик - ноутбук) Ирина, оказывается, что-то пишет. Роман, киносценарий? Проект телепередачи, социологический обзор, комплексный донос? Да что угодно… место директора-библиотекаря идеально подходит для любого жанра. И еще, на закуску - ее сотовый телефон. Маленький, открывавшийся с легким щелчком, как элегантная пудреница. Через этот телефончик она подключалась даже к Интернету (московских номеров было четыре или пять на весь гарнизон).

С ее умением «поставить себя» и «держать поклонников» - местные кавалеры не слишком ей досаждали. Не устраивало ее на новом месте работы, как оказалось, только одно: содержимое, фонды. Очередной блицкриг: получив утром машину, нанесла три точечных визита к неизвестным московским спонсорам и уже к вечеру привезла – книги. Понятно, что желающих помочь разгрузить и вычислить по ассортименту привезенного круг ирининых интересов хватало. Но сходу этот кроссворд разгадать не удалось – просто книги. Много исторических, серия “Литературные памятники”, но были и художественные. Опять варианты: она это сделала только для себя, чтобы иметь под рукой нужные данные, или снизошла к читателям захолустной библиотечки? И еще одна проблема: требовалось место. А следовательно, ревизия фондов. Зачистка полок.

Ведь что такое обычная наша библиотека? Уголок затертых “толстых журналов”, легкие интриги вокруг комплектов “Иностранки”. На обложках тщательно выписаны названия и “про что…” - жалкие аннотации. Далее - оазис классики и… понятно, что. Наши секретари-редакторы, и особенно переводы их соратников, из “братских литератур”. В этом перемножении количества секретарей на количество братских языков проступает нечто даже богоборческое. Господь остановил постройку Вавилонской башни разделением языков. И вот, основываясь на этом разделении, возобновилась пускай не стройка, но заготовка кирпичей – томов переводов романов братских народов. Вся эта морока и навалилась на юного директора.

Но та не унывала. Утром на дверях висело короткое объявление, напоминавшее уведомление о расстрелах времен Гражданской войны: “

  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница