А дела кто будет делать!



страница1/21
Дата26.06.2015
Размер3.4 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Из гостей вернулась мама. Она подошла к старинному трюмо и сняла с мраморной черепашки панцирь, аккуратно положила в нее два своих зуба и вернула панцирь на место. Зная, что я собираю рюкзак, она смотрела на себя в зеркало и говорила. Моя мама редко пользовалась косметикой, только в парикмахерской разрешала закрашивать свои седые волосы. При разговоре она кривила верхнюю губу, скрывая выпадающие зубы, и, может быть, мазалась кремом для кожи, что, впрочем, не уберегало ни от морщин, ни от старости. Да ей этого и не надо. Находя в своем пятидесятилетии приятные стороны, она активно этим пользовалась:

­­­­­­­­­­­­- Опять уезжаешь!

- А дела кто будет делать!

- Мы со Степиком?

Началось, опять началось, – думал я. На мамины монологи я привык отвечать мысленно, изредка вворачивая плохие слова, мама часто плакала, так как я напоминал ей о папе.

- Вот твой отец все по югам мотался!

- А жену в дом молодую привел!

- В доме даже тряпки половой не было!

- Все бабка захапала!

Опять покойников обсерает, злился я. Грубость мешала собирать вещи, через час я отбывал в экспедицию, на Соловки.

- А бабка?

- То у нее десять рублей пропали! Я взяла!

- То ее чайники в пруду утопили, опять я!

- Да я уже тогда поняла – сумасшедшая!

Любимые мамины темы, целый спектакль. Энергично маша руками и строя гримасы, она с легкостью прыгала между шкафом и буфетом. Спектакль, вот уже пятнадцать лет, сколько на моей памяти.

- Я тогда с тобой ходила. А он ничего сделать не мог. Надо мной издевались, а он все разбирался! Все на цыпочках ходил! мамочка! мамочка! Ню-ню-ню!

- Тьфу...! Вот ты поэтому и вырос такой нервный...

- Что за чушь! Хватит ее! Хватит… Затыкая руками уши, я выскочил на улицу.


Тепло, облака... На яблонях незрелые яблоки, кислятина, которую клевали только куры и вороны. Вороны на деревьях, куры на земле. Степан собирал заклеванные яблоки в желтое ведро. Яблоки от яблонь падали недалеко, они неудачно прятались в траве и листьях. Брат по окружности обходил каждую яблоню и нелепо нагибался, хватая яблоки неловкими пальцами.

- Вспомни зимний лагерь в Репино? – брат подошел ко мне.

- Что именно? – спросил я.

- Мы тогда поссорились и не разговаривали. Помнишь? Всех просили нарисовать Ленинград, кто нарисовал башенки, кто мостики, мы же – квадратные дома с квадратными окнами.

- Конечно, помню!!! – заулыбался я. Наш Веселый поселок. Мы любили его.

- Да, ты еще вспомни … – Степа к чему-то вел, – … когда училка и все засмеялись, ты встал весь красный и закричал: - Глупые вы, не понимаете! Вы ничего не понимаете! Суки!

- Помню! Помню! Я тогда первые разы как пил!

- Вот! – братуха бросил в ведро очередное яблоко, – что я тебе тогда сказал? Мудак ты! Что с матерью ругаешься, мало тебе ругани в доме! Еще что ли хочешь?

- Степа. Просто не могу я больше так, еду! Сил больше нет. Достали ее глюки.

- Давай, давай, вали, вали из дома, – подытожил Степан и масляно улыбнулся, – как всегда уезжаешь и картошку мне копать, да?

- Да! Да! Что лыбу давишь? – налетел я, – я не даю ей уснуть, а ты! Ты! да ты откровенно положил.

- Мы не ругаемся, когда тебя нет, у нас тихо.

- В тихом омуте черти водятся. Я уезжаю сегодня, проводишь?

- Видно будет! Пойдем чай пить.

- Да пойдем, я сейчас подойду. Мне надо в горы. И я и пошел в огород.
Наш дом представлял собой бревенчатый пятистенок, обшитый тесом и покрашенный зеленой масляной краской, наличники и украшения были белые, а крыша железная, на коньке крыши – желтый петушок. Дорожки мы уложили бутовым камнем, который сами наломали на нашей речке, девонский известняк с окаменелыми трилобитами и ракушками.

Закаркала ворона, она сидела на петушке и гадила. Спасая крышу, я бросил в птицу яблоко, оно попало в петушка и рикошетом через водосток скатилось к моим ногам, ворона посмотрела на меня и осталась гадить. Я кинул ком земли, ворона посмотрела на меня как на идиота, но просто гадить она уже не смогла, гадство кончилось! Она стала выковыривать свои старые перья и кидать их на крышу.

Я подбежал к яблоне, сорвал кучу яблок и…, но кидать их расхотелось. Походя, я укусил яблоко, странно, но оно было сладким, укусил другое – тоже сладкое! Я люблю яблоки, они вкусные, я зачавкал. Люблю чавкать: громко, сочно, – это разговор со своим животом. Живот надо лелеять и иногда слушать, чего ему надо. Услышав мое чавканье, с неба по одной спустились белые птицы, небесные вороны. И тут же налетели на яблоню со сладкими яблоками. Изверги! Сегодня мне плюнули в нутро, я схватился за живот и тихонько убежал домой. Брат не любит ворон, его можно натравить на них и отомстить за мой живот:

- Степа, там белые вороны лучшие яблоки жрут!!!

- Какие яблоки? С папиной яблони? – брат повелся, – так надо их прогнать!

- Нет! – я хотел крови, – не пугай их! Не надо! Белые вороны – редкость! Я их сфотографирую, и мы их поймаем!

- Белые? – Cтепа заварил чай. Я взял фотоаппарат.

- Белее белого, с черными клювами, доставай сеть, их надо поймать.

- Вороны! Мама зашла на кухню. Хм… Дела стоят – они ворон ловят. Обхохочешься!!! Лишь бы ничего не делать. Вот ваш...
Мы умели ловить птиц, как-то в лесу мы нашли сеть из золотых нитей. Прочная и легкая сеть в удобном чехле с кармашком. В кармашке лежал железный ключ, ключ мы давно потеряли, а вот сеть исправно лежит на шкафу за самоваром. Степа взял чехольчик, в сенях мы натянули сеть на раколовку. Я взвел затвор фотоаппарата, мы тихо-тихо пошли. Золотая сеть блестела на солнце, вороны прыгали по веткам, играли. В полной тишине я навел резкость, Степа поднял сеть, я сфотографировал. Резкий металлический звук затвора не произвел на птиц никакого впечатления.

- Домашние, – по-детски прошептал Степа. Он достал из кармана зерна перловки и бросил их на дорожку, глупые вороны накинулись на них.

- Как куры, – тихо сказал Степа.

- Кидай, кидай сеть... улетят же... – подтолкнул я братика, я уже навел на следующий кадр, мне хотелось сфоткать Степу в самый боевой момент, как индейца.

Степа достал еще перловки и удобней взял сетку.

- Не спеши, спешка нужна при ловле блох...

- И божьих коровок! Ну... ну... давай!

Степа напрягся. Еще немного... Как все кончилось. Сверху, с крыши гаркнула ворона. Степа кинул сеть на пустое место. Наши вороны полетели на крик.

- Ну, ЕКЛМН, – Степка растянуто заныл, чуточки не хватило, а впрочем, черт с ними, пошли, чай стынет.

- Черт с ними, пошли.

- Смотри, смотри, Лука, что это? – Степа схватил меня за руку и указал наверх. На нашей крыше, средь бела дня, три белых вороны раздирали серую. Одна белая ворона с интересом за этим наблюдала, другим серым было все равно.

- Да, а вот тебе и эволюция, – удивился я.

- А что, все по Дарвину – одни расчищают себе место под солнцем за счет других, – Степа был образован и понимал, что говорит, – только они обломались – мы вершина эволюции, а они пролетают... – веселился он.

- Как фанера!!! – веселился я и кинул братишке сеть.

Мы сорвали по яблоку.

- Что яблоня без нас, – я начал демагогию, – так и осталась бы кислятиной.

Время остановилось, мы этого не заметили – мы же люди. Яблоня послала и получила несколько сигналов, на всех яблонях вокруг в яблоках началось накопление сахаров, они готовили свое потомство к зиме. Яблоня-пионер снова пустила время, мы как всегда ничего не заметили, нам этого уже давно не надо.

- Да, и, слава Богу, ей, яблоне, сладкие яблоки и не нужны, исчезнут люди, исчезнут яблоки, – демагогия крепла.

- Даже белый налив? – я снимал сеть с раколовки, но брата слушал, –

говорил он редко.

- Все, только кислые останутся.

- Нам придется полюбить кислые яблоки, – я посмотрел брату в лицо, – Мы сильные?

- Ну-у сильные…

- Сможем полюбить?

- Сможем…

И мы разошлись, Степа пошел в дом суетить чай. А я дальше, в горы. Наш скворечник для справления естественных надобностей был сколочен из отходов, оставшихся от постройки дома. Хорошее место, чтобы подумать, обычно тут наступает облегчение и прозрение. Тут я понял, что мухи выводятся из червей, и задумался о своих мужских функциях. Белые вороны, белые… сбиваются в стаю… Если они такие же умные, как серые, то им будет легко… а если умнее, или глупее… пропадут!


Лука закрыл лицо руками и положил голову на колени. Над ним в паутине пауки ждали мух, на крыше туалета муравьи носили палочки и кусочки. Дуб грелся на солнышке, на сосне зрели шишки. Цвели чесноки, огурцы обнимали кабачки, парник светился солнечными бликами, патиссоны обнимали кабачки. Играла тихая музыка. Смычки летали в облаках, струны шептались между собой. Он все придумал, и белых ворон, и золотую сеть. На небе самолет нарисовал еще одну полосу. Лука, он проснется, Лука, Лукошко...
Я открыл глаза и вышел из туалета. Дубовые ветви почти закрыли дорожку: приедешь – срубишь, мелькало в голове. Папа уже расчищал эту дорожку от дубовой поросли, но следы его пилы затянула кора, а новые ростки были наглее старых: уже желуди дали. Работу требовалось повторить.

В небе высоко-высоко мелькали белые точки… … ... Играют… …


Велес, мой преданный пес, трепал заклеванную ворону. Я вошел в дом пить чай.

Степа сидел за столом. Вся эта многобашенная махина говорила о надежности: каменная стена, о которой мечтают женщины. Растопырив неуклюжие пальцы, брат тщательно штукатурил хлеб маслом. Его глаза и губы ждали пищи. Мерзкое выражение, невыносимая мерзость, я подавился от злости и замолчал. Брат покрыл маслом весь хлеб, маленькой ложечкой медленно зачерпнул варенье и вывалил его на край бутерброда, откусил, разжевал и с чувством запил чаем. Все блестело: масло, банка варенья, его глаза. Я рассеяно отпил чай. Хороший домашний или копорский чай: листья черной смородины, мята, иван-чай, цветы зверобоя. Назван в честь крепости Копорье, оплота Новгородской республики на западе, до революции его в ней заготавливали в промышленных масштабах. Мои мысли бушевали. Чревоугодие фигня, но злость: я все еще давился от злости. Есть расхотелось.

- Хватит жрать! Ты всю жизнь жрешь и жрешь…

- Ты как с братом разговариваешь!!! – накинулась с кухни мама, – голос твой слышать не могу! Вторая бабка!

Брат съел бутерброд и молча отрезал второй кусок.

- Жрать – высокий стиль древнеславянского, – огрызнулся я, – дура!

Назревал скандал:

- Степа появится в магазинах "Еда мужская 2 кг". Я ее есть буду и тебе советую.

- Ну и ешь.

- Но ты становишься гопником в этой деревне!!!

- Хватит ныть, – брат добавил молоко в чай.

Я встал из-за стола. Пора линять отсюда. В холщовый мешок отсыпал чая. Достал рюкзак, кинул в него чай, застегнул на нем все застежки и стал обуваться.

- Напитался и пошел, – мать верила в энергетических вампиров.

- Я поехал!!! – крикнул я.

- Пока! – ответил Степа.

Мать догнала меня в сенях и протянула яблоки-падальцы.

- Возьми их! Возьми!

Она всегда волновалась за меня, но я этого не замечал.

- Зачем мне эта гниль? Я ушел.

Мать резко кинула яблоки и замахала в воздухе рукой. Яблоки бежали и звонко стучали по полу. Я ушел. Мать все махала и махала рукой, каждый дурак увидел бы, мать творила крестное знамение. Я ушел. Летали птицы, на дороге лежали камни, впереди маячил адреналиновый рай.


Я шел, нет, летел на электричку. Камни сменились на асфальт, асфальт на поле, поле опять на асфальт. Разная деревенская дорога вела меня на станцию. Сохли лужи и превращались в грязь. За заборами у домов давили пиво, сияли зеленые и темные бутылки. Женщины загорали, потели и улыбались. Пот пах чем-то возбуждающим. Я летел, ко мне прилипали желтые листья, я летел.

На железнодорожной платформе толпился народ. Молодые люди в бейсболках убегали в Питер с ненавистных дач. Их ждали пустующие прохладные квартиры. Бабки-стахановки тащили железные тележки и рюкзаки. Какой-то хрен стоял с букетом ромашек. Поперек платформы лежал черный провод. Около него стояла бабка в ситцевом платке и делала доброе дело.

- Девчата, не упадите, девчата, тут провод, – говорила она очередной порции бабок. Бабки распределились по платформе равномерно. Ситцевые платки затягивались туже, пальцы сжимали тележки до хруста. Скоро штурм электрички.

- Лука! Лу-у-у-ка!

Я вздрогнул.

- Лука! Это ты?

- Я……

- Ты нас не узнал?



- Я… Э-э-э… узнал…

Все, свободно не попердеть, меня поймали. Я смотрел на сегментированные зеленоглазые лица. Соседки. Ведьмы, в подвале они пытали кошек, трупы ели, а потом просили у нас лопату, и ночью закапывали кости несчастных животных.

- А мы тебя еле узнали. Уже подрос, девушкам нравишься?

Тридцатисемилетняя дочка смотрела на меня. Я смотрел на нее. Сука, насилует мою мораль при своей матери, сука. Я открыл хлебальник, и меня понесло. Мы говорили о погоде, грибов нет, ягод нет, все плохо, все плохо, все пьют, дети курят, лучшая закуска – квашеная капуста, я, оказывается, молодец, брату пора жениться… глаза блестели, языки без костей.

Подошла электричка, бабки потолкали всех локтями, поездили по ногам тележками, назвали всех хамами и испортили букет ромашек одному хрену. Электричка мерно качалась на стыках рельсов, жир медленно колыхался, кости стукались с пустым звуком. Обнимались, читали, смотрели в окно, жалели ромашки пассажиры – люди, сидящие в электричке, люди… Двери электрички клацали металлом, пропуская в вагон торговцев.

- Три пластыря на десяточку! Три на десяточку!

Дочка щипала кожу на шее и шевелила губами.

Бабуся базарила про идеалы и еще про что-то непонятное.

- Три вещи на нашу Российскую десяточку! Три вещи на нашу Российскую десяточку!

Двадцать минут моей жизни потеряно навсегда.

- Все! Мне пора! Я выхожу! Доброй вам дороги. Я резко встал.

- Ты выходишь?

- Да… Их тупость уже засияла тремя цветами радуги.

- В Колпино?

- В Колпино…

Я выскочил на платформу, пробежал три вагона и вскочил обратно в электричку, за моей спиной захлопнулись двери.

Свобода! Равенство! И Братство! Захотелось водки. Свобода……!

В тамбур ввалился потный, лысый детина в форме контролера.

- Добегался, – на его бритом лице забегали желваки сала, ты нас, что ли, за идиотов держишь?

- Вам билет надо? – я испугался, придурков везде хватает.

- Ты охренел! – Сало покраснело.

- У меня билет есть, – я протянул ему мятую бумажку.

По молодому лицу детины побежали мысли, он заулыбался.

- А что ты бежал?

- От баб, – я расслабился.

- Вот дурень, – контролер ушел.

Я вошел в вагон, свободные места были только с солнечной стороны, придется терпеть солнце. Я сел, положил рюкзак, хотелось водки, и…
Я заметил знакомые волосы, старый знакомый, прическу в виде жопы я узнаю всегда. Меня он тоже везде узнает.

- Гришка, это ты? – спросил я в упор.

Он вздрогнул. Я толкнул его в плечо.

- Гришка, это ты?

Григорий Семенович на миг застыл, но все же повернул ко мне свое редкоусое, хохлятское лицо.

- Это ты? – сказал он по-особенному, – очень рад!

- Я тоже, тоже очень рад, – неожиданно для себя замямлил я.

- Я в Питер еду, – Гриша смотрел куда-то сквозь меня, стараясь по-особенному сложить руки, – вот практика у меня.

Гриша учился на художника, тем же занимался его отец. В их доме чтили Николая II, правда, они были флегматиками, пейзажистами.

- Ты себе бабу нашел? – я попробовал завязать разговор.

Гриша что-то замялся.

- Что, с тещей проблемы? – я смотрел ему в глаза.

- Нет. Гриша расслабился и зажал руки у себя между ног.

Первая радость от встречи прошла, уйти я не мог, говорить с ним не о чем. Клацнули металлом двери:

- Все на десяточку, все на десяточку.

Торговцы доползли и сюда.

- Гриша, помнишь, как появились первые торгаши в электричках. Мы еще все спорили, ты как Белая гвардия, а я за нацизм. Все прошло, с наци я завязал, мечтаю из этой гопатской страны свалить, дерьмо здесь.

- Россия, – Гриша держал паузу, – поднимется!!! – его грудь поднялась первой, – Русский народ. Русская культура. Мы поднимемся, – его грудь опустилась.

Поднимемся-поднимемся, в голове пошло эхо. Лет пять назад было забавно с ним спорить, а сейчас хотелось поджечь его усы.

- Русская культура – лажа.

- ?!

- Русская культура – лажа! Ты не знал? Ты серьезно не знал?



- Да ты, что это… А почему?

- Я не знаю, почему. Так получается.

Гриша посмотрел в окно, он умнее меня, – это было так очевидно, что он улыбнулся.

- А Толстой, Пушкин? – Он скучно на меня давил.

- Я не знаю, почему, но это лажа.

- А ты читал?

- Читал, а потом смотрел вокруг, лажа. Не помогает понять ни жизнь, ни женщин.

На нашем базаре грели уши разные фригидные личности, это меня подстегнуло.

- Смотри, Лука, – он наклонился ко мне, – 19 век, мыслители, писатели, открыли для себя Русский народ, они открыли великую загадку, красота и сила которой идет от Бога.

- И что это за чудо природы?

- Душа, Народ, Племя, идущее к Богу. Русская душа – это свет.

Я потрепал Гришу по плечу, – расслабься. Вспомни 20 век.

- Обманули, это все пропаганда, – Гришины глаза заблестели, – большевики…

- Если бы не большевики, были бы фашики и фюреры. А свет – это электромагнитные волны… – я осекся, хотелось водки.

- Я в Швеции с отцом был.

- Ну и что?

- Там любят русских писателей, Достоевский, Чехов…

- Экзотика, для них это экзотика. Они в Швеции любят шведов...

Пахнуло бомжатиной. Грязный человек с клочковатой бородой прошел, собирая пивные бутылки. Его глаза вращались в орбитах, я видел, как он радовался, находя бутылку. Его запах витал в воздухе, ему радовались Солнце и мухи. Я морщился и не дышал, Гриша что-то говорил:

… … Сходи в Русский музей …

Воздуха в легких не хватало, почему никто не чувствует это дерьмо? К нему же нельзя привыкнуть.

- Ты читал Кафку?

Пришлось повыпендриваться знанием Кафки, так как улыбки фригидных личностей меня унижали. Не все еще врубились в тему, но ведь русская культура – лажа, это правда.

- Рассказы, пара романов, так себе, кое-что есть. А что? Ты читал? А что ты читал?

- Замок! Я увлекся, проглотил полтораста страниц, затем стало на мозги давить. В конце концов, я открыл последнюю страницу. И прочитал: “Роман не дописан”. Ну и не дочитан, дописал я.
Мы замолчали. За окнами мелькали столбы, провода. Блестели всякие стекляшки и железячки, многие деревья сверкали серебром… Почему?

Я посмотрел на Гришу и сразу отвернулся к окну.


В леске стояли разбитые цыганские халупы, потом был заводик, речка, поросшая камышом, трубы теплотрассы, пустырь с кучами старых дверей и гаражи. Много серых гаражей, стен, заборов и пятен граффити.

- Гриш, дай денег на пиво?

- Я не пью пиво.

- Дурак.


- Ты не изменился, – Гришино лицо размазалось.

Ладно, халявы не будет, жадина Гриша мне надоел, я закрыл глаза и задремал.


По потертому линолеуму вагона веселое время катало пивную бутылку, оно заглядывало в какие-то агрегаты под сиденьями и валялось в грязи. Заклинивало оконные щеколды, люди стеснялись их ломать, они потели и забывали важные вещи. Время прыгало по багажным полкам и кепкам, плюнуло на окно и ушло в другой вагон.
- Лука, все, Лука, вставай! Меня толкали, стараясь попасть по ушам. Я открыл глаза. Мы уже приехали, за окном стоял Московский вокзал, по платформам бегали люди.

- Лука, приехали, мы в Питере. Хотя я проснулся, по ушам все равно били.

Мой взгляд коснулся Гриши.

- Лука, ну просыпайся, Московский вокзал!

Я взглянул в окно, потом посмотрел на Гришу.

- Я знаю.

- Нам выходить.

- Я знаю.

Гриша встал и попытался пробраться к выходу. Его теснили, а он пытался, пытался… … … Я посмотрел в окно, пассажиры электрички ничем не отличались от людей на улицах. Гришу теснили около меня, но люди убывали, и Гриша отплыл от меня вперед. Я вздохнул, взял свой рюкзак и встал…

- Платок!

Я обернулся.

- Ты забыл платок.

- Спасибо…

Я посмотрел, что эта молодая женщина называла моим платком. Это была тряпочка, с нарисованным щенком с большой скрипкой. Фигура девушки тоже повторяла идеальную скрипку, я ощутил резкий прилив вдохновения, хочу играть.

- Спасибо!!! Это не мой платок, но я хочу, что бы вы мне его подарили.

- ????


- Это сложно? – я помог девушке одеть маленький, сшитый из холста рюкзак с кожаными застежками.

- Что!!! – она смеялась.

- Подарить мне платок и попить со мной пива. Пойдем! пойдем! я взял ее за плечи, я куплю.

- А ваш друг?

Гриша зачем-то ждал меня в дверях.

Я махнул ему: иди отсюда, иди, мальчик. Гриша отвратительно растянул губы и вышел.

- Ладно, на первый раз, можно и пива попить.

- Потом будет водка... – я вспомнил свой печальный опыт.


Люди шли. Людское течение несло всех к Лиговскому проспекту. Мне мешал рюкзак, потела спина, потели подмышки, я начинал пахнуть. Девчонка бодро шагала где-то рядом со мной, людские потоки мотали ее вокруг меня, и она прижималась ко мне с разных сторон.

- Хватит ко мне приставать! – шутил я, стараясь ущипнуть ее попу, слава Богу, не получилось, мой ангел тогда помог мне. Ее губы шевелились, но я ничего хорошего не слышал, в ответ я кивал, улыбался и старался запомнить черты ее лица.

- Кура! Кура! Водка! Мальчики, покупайте!

- Водка! Водка! Кура! Водка!

- Водка! Водка! Кура! Водка!

- Кура! Кура! Водка! Мальчики, покупайте!

- Водка! Водка! Кура! Водка!

- Водка! Водка! Кура! Водка!

Чеканили престарелые рэперши на выходе с вокзала. Их тусовка захватила всю лестницу.

- Спаивают народ, сволочи! – народу стало меньше, и я смог дотянуться до уха почти своей девушки, – смотри, какая сволочь! Я кивнул на главную бабку. У нее водка с димедролом.

Главная бабка стояла на самой чистой ступеньке, в руках она держала большого вяленого леща, ее голос заставлял пить паленую водку налоговых инспекторов и наркологов, даже Президент республики купил у нее 5 бутылок водки, бабка чарами пользовалась редко, морщины на ее лице сплелись в симметричный узор и жили отдельно от кожи. При желании любой мог увидеть ее молодое лицо, мутные глаза. Я ее молодого лица не видел, я только один раз купил у нее водку и пил ее не на вокзале.

- Слушай! Хватит!

Я ощутил что-то твердое в районе почки: - Хватит!

- Ты мне почку отбила! – На месте ее кулачка остался ком, который был моей почкой: - Пиво я сегодня не пью. Ты блин…

- Что!

- Мне же больно!



- Зато пить! Перестанешь! И не ругайся, я пока знаю, что делаю.

Я вздрогнул, я испугался, но ничего не стал делать. От судьбы не уйдешь. Тем более, ее рука была теплее моей. Я взял почти мою девушку за руку. Обжегся и плюнул на судьбу через плечо.

- Веди меня, Мадам Бисмарк.

- Куда?!


- Туда.

Мы пошли в магазин, я купил литр вермута, она два пластиковых стаканчика, и, пошарив еще по Лиговке, мы присели около Пушкина на Пушкинской.

- Кому памятник? Не смотри! Не смотри! – она вбирала в себя воздух, пока я закрывал своим телом Александра Сергеевича.

- Пушкину, дурачок. Я здесь живу, там! за домами.

Я наполнил стаканчик.

- Стой! стой! – она вытащила из рюкзачка бутерброды с сыром.

- О! Нам везет, – я разворачивал прозрачную бумагу.

- А ты что думал! Кстати, я Леся.

- А я Никита… Ну! – я протянул ей стаканчик. Мои руки дрожали, дрожали второй день, мне стало стыдно.

- Ну, за знакомство, – Леся ударила мой стаканчик своим, по вермуту пробежали волны.

Мы выпили. Вермут полынным духом пощипал губы и небо, укусил язык и смылся в желудок. Оттуда он стал методично долбить мозг: понеслась душа в рай! Понеслась душа в рай! Я подумал: «Понеслась душа в рай!».

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница