Любовь и кровь в снегах и льдах



страница1/4
Дата26.06.2015
Размер0,54 Mb.
  1   2   3   4

www.grigorysidko.ru


ЛЮБОВЬ И КРОВЬ В СНЕГАХ И ЛЬДАХ



Есть много способов прощания, - сказал он. – Наилучший – это удержать воспоминание радости. Тепло, которое ты ощущал, будет свежим и неизменным все время, пока ты живешь.

Карлос Кастанеда «Сказки о силе»
1

Теплоход отчаливал ровно в полночь. А сейчас было только шесть утра. Даже без четверти шесть, если уж быть совсем точным. Антон вышел из жарко натопленного вагона и тут же поскользнулся на замерзшей луже. Вот это да! И еще ветер — пронизывающий насквозь и ледяной, аж дыхание перехватило. Всего-то конец октября, а такой лютый холод. Может, и Нева уже замерзла? Он застегнул полар под самый подбородок и вдвинул руки поглубже в карманы.

Следом выбрались соседи по купе — молодая парочка, добиравшаяся в Питер с каких-то югов. Девушка выскочила на платформу прямо в шортах и короткой маечке. На нее было холодно смотреть…

Накануне вечером она разгадывала кроссворд. Спросила у своего молодого человека, где находится Монблан.

— На Сампсониевском, — не задумываясь ответил он.

— Где?


— На Сампсониевском, возле «Петровского форта».

— У тебя уже крыша поехала от вашего строительства, — раздраженно сказала девушка. — Я про гору спрашиваю.

— Тогда не знаю, — парень беспомощно развел руками. — Где-то в Европе, в странах ЕС…

Антон пошел наверх, к зданию вокзала. Металлические колонны пандуса блестели в ядовитом свете фонарей. На соседнем пути стояли покрытые инеем цистерны. Пахло бензином, как на заправочной станции.

Встречающих не было — только маленькая симпатичная девчушка, лет, наверное, четырнадцати, одиноко стоявшая в конце подъема с большим вязаным свитером в руках. Даже со стороны было видно, какой он теплый — этот свитер.

Антон подумал, что было бы здорово, если бы его тоже встречала такая вот крошка. Младшая сестра, например.

— Продаешь? — он приостановился рядом.

— Еще чего, — девчушка мельком глянула на него.

— А если подумать?

— Иди, куда шел, — она продолжала высматривать кого-то в толпе приезжих.

— Потом ведь жалеть будешь. Захочешь продать, а никто уже не купит.

— Слушай, отъебись! — вдруг зло огрызнулась крошка.

Антон растерянно улыбнулся.

— Извини, — он недоуменно пожал плечами. — Не хотел тебя обидеть…

В зале ожидания было уже теплее. На металлических скамейках дремали бледные невыспавшиеся пассажиры. Тучный милиционер, поигрывая дубинкой, всматривался в лица приезжих. Антон прошел мимо очереди в закрытую пока еще кассу, потом по скользким наклонным плитам вниз, вдоль серой стеклянной стены, за которой вяло разгорался новый серый день.

Вокзальное кафе пустовало. Только в дальнем углу спал ночной посетитель, положив лицо на мрамор стола. Кофе из опрокинутой им пластмассовой чашки растекся бурым пятном по скомканной газете.

Антон сел у окна и увидел сверху свой поезд, который бесшумно двинулся с места и пошел дальше, на север. Потом оглядел интерьер: крашеные серой эмалью швеллера колонн, такие же серые балки потолка, депрессивного цвета стены, грязный стеклянный купол…

Он не любил этот новый вокзал. Хотя и прославились тут его бывшие однокурсники. И даже, кажется, получили за него государственную премию. Какой-то он был холодный и неуютный. Антон бывал здесь редко и обычно старался не задерживаться. Но сегодня не очень-то спешил его покидать…

Электронные часы на стене показывали шесть. Ну вот, пятнадцать минут уже прошло. Осталось убить восемнадцать часов.

Из подсобки появилась худая темноволосая женщина в клеенчатом переднике, протерла тряпкой барную стойку. Антон подошел, попросил горячий бутерброд и кофе.

— Девяносто, — подсчитала она.

Он достал из заднего кармана брюк несколько мятых купюр и отдал сотню.

— Здесь не обменный пункт, — сказала женщина.

— Ах, да, — Антон сунул гривны обратно и достал паспорт, за крокодиловой обложкой которого лежали рубли.

— На заработки?

— Как раз наоборот, — сказал Антон.

— Шутите!

— Какие уж тут шутки.

— Чем же вы там, интересно, занимались?

— Да так, разные махинации.

— Я сама с Украины, — женщина поставила бутерброд разогреваться и принялась за кофе. — Уже полтора года здесь.

— Ну, и как?

— По-разному. Веселее, конечно, чем у нас на селе…

— А где вы там живете?

— В центральной части. Это не село даже, хутор почти. Зеленый Гай называется, — женщина произнесла «г» мягко, получилось что-то среднее между «г» и «х».

— Красивое название.

— На Украине, наверное, тысяча сел с таким названием. А вы где были?

— На западе.

— Ну, и как? — улыбнулась женщина.

— По-разному, — Антон тоже улыбнулся. — Хотя и не так весело, как у нас в городе…

Зазвенела микроволновка. Женщина извлекла бутерброд и налила кофе. Он украдкой ее разглядывал. Да, там — на своих хуторах — они как-то получше выглядят. Естественнее, что ли. Город высасывает все соки. Ну, собственно, это не новость…

Антон вернулся за столик.

Недоумение женщины было понятным. Честно говоря, он и сам не очень-то понимал всю эту аферу с вышками. Какой-то фокус был с этой работой, который он так и не разгадал. Да, пожалуй, и не хотел разгадывать. Они, в общем-то, не так уж плохо провели время. Если бы еще не работать… Хотя три мешка денег, которые обещал Толстый, он пока что не видел. Даже на обратную дорогу пришлось одалживать у Тимохи…
В их последний на Украине день было жуткое пекло.

Утомленный солнцем Тимоха лежал в тени под грушей и был готов отдать все, лишь бы его не трогали. Правда, ближе к вечеру, когда жара немного спала, вдруг заявил,

что надо покрасить хотя бы одну нижнюю опору. Бывали у него такие приступы ответственности. Но предложение так и повисло в воздухе — все были настолько измотаны, что не было сил даже спорить. Сэм загорал на сдутом надувном матрасе. Антон пытался читать местную прессу и вообще уже переоделся в шорты и футболку.

Потом появился Юрочка с канистрой уайт-спирита и какими-то сомнительными тряпками начал оттирать краску на лице, глядя в тусклый, заляпанный брызгами осколок зеркала, прибитый к стене вагончика.

Едкий запах стал расползаться вокруг, и Антона опять затошнило.

— Ты куда это собрался, Трубадур? — поинтересовался Тимоха.

— Я устал, я ухожу, — сказал Юрочка.

— А барахло кто будет снимать?

— Мне в город надо, — уайт-спирит жег Юрочке глаза, и со стороны казалось, что он плачет. — Подарок для Людки поискать. У нас через неделю пятнадцать лет будет. Брачного периода.

— Глобус Украины ей подари, — посоветовал Сэм.

— Хорошая мысль.

— Тоже мне причина! — возмутился Тимоха. — Мы тут, значит, кровь на рыле, топай к светлому концу…

— Да ладно, — Юрочка вытер руки и сунул тряпки в переполненный мусорный бак. — Утром снимем. Главное — пораньше встать.

— Пораньше встать. Посмотрю я на тебя…

Антон попросил Юрочку купить местного вина — у той бабули, которая обычно стояла возле клуба на главной улице.

— И жратвы какой-нибудь, — потребовал Тимоха. — Все-таки прощальный ужин.

— И сигареты не забудь! — добавил Сэм.

Юрочка, уже в цивильных джинсах и яркой рубашке, еще раз подошел к зеркальцу.

— Ну, — он критически оглядел себя и пригладил мокрые волосы рукой. — Кто еще хочет комиссарского тела?

— Давай, давай, — Тимоха вяло махнул рукой. — Пачкуале Пестрини…


Через полчаса все-таки полезли на вышку. С трудом добрались до нижней площадки и легли на залитый краской брезентовый тент. Здесь было хотя бы не так душно. Металлические прутья давили Антону в спину, но искать удобную позу было лень.

Делать ничего не хотелось. Конечно, надо было собирать вещи и потихоньку таскать их вниз, но гораздо приятнее было просто лежать и смотреть на бескрайний прикарпатский ландшафт.

Солнце клонилось к горизонту. Юрочка был уже далеко — они видели, как он пылит по дороге мимо виноградников. До городка было километров пять, и отсюда хорошо различались только водонапорная башня и пожарная каланча. Дальше начинались совхозные поля, пологие холмы и блестевшая в закатных лучах извилистая река.

— Так ты уже окончательно все решил? — спросил Тимоха. — Не вернешься сюда из нашего кругосветного плавания? Когда наша усталая желтая подводная лодка из глубины придет домой?

— Не вернусь, — ответил Антон.

— Почему?

— Сложный вопрос.

— Ну, а все-таки…

— Меня тошнит от этой работы, — сказал Антон.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Ну, даешь! — удивился Тимоха. — А в переносном?

— И уж тем более — в переносном…

— Да брось ты! Деньги платят — и ладно.

— При чем тут деньги? — Антон приподнялся на локте и вытянул из кармана мятую пачку сигарет. — Я завязываю с физическим трудом. Навсегда.

— Ты, Антоха, кремлевский мечтатель, — сказал Сэм.

— Физический труд полезен, — назидательно произнес Тимоха.

— Кто это сказал? — Антон зубами вытащил из пачки сигарету. — Наверное, Стаханов?

Сэм засмеялся.

— Дай-ка и мне, — Тимоха тоже привстал.

Антон протянул ему пачку. Сэм тоже взял себе сигарету.

— Нет, ты все-таки объясни по-человечески — почему? — не унимался Тимоха. — Мы же тут не чужие люди.

— По-человечески? — Антон прикурил, повернулся на бок и свесил руку с зажженной сигаретой через прутья решетки. — Хорошо, только потом не обижайся.

— А чего мне обижаться-то? — Тимоха снова лег на брезент. — Ну, так почему?

— Ну, в общем, как бы так поточнее выразиться… Просто иногда мне кажется, что я для чего-то другого родился…

— О! Посмотрите на него! — усмехнулся Тимоха. — И для чего же ты, интересно, родился?

— Спроси что-нибудь полегче. Откуда я знаю?

Тимоха снова приподнялся:

— А мы, по-твоему, для этого, что ли, родились — чтобы вышки красить?

— Ну вот, обиделся…

— Да не обиделся я, на дураков не обижаются, — заверил Тимоха, хотя в его голосе чувствовалось недовольство. — Нет, ты скажи, для чего мы вот, например, с Сэмом, родились?

— Ты меня об этом спрашиваешь?

Тимоха задумался и на какое-то время замолчал. Антон несколько раз глубоко затянулся и выбросил окурок.

— Но кто-то ведь должен всем этим заниматься! — воскликнул наконец Тимоха.

— Я говорю только о себе, — устало отозвался Антон. — Запах пентафталевой эмали мешает мне воспринимать жизнь как таинственное и волшебное приключение.

— Ну, знаешь…

— Антонио прав, — сказал Сэм. — Давно пора что-то менять. Посмотри на себя — ты постарел на этой работе…
Антон уже не первый раз сцепился с Тимохой на эту тему. Здесь, на Западной Украине, на этой облезлой ретрансляторной вышке собрались одни неудачники — каждый на свой лад. Те, кто по разным причинам не вписался в эту новую сладкую жизнь. Хотя вряд ли кто-нибудь признался бы в этом даже самому себе. И особенно Тимоха, который все время пребывал в состоянии легкой эйфории и совершенно искренне был уверен, что у него все отлично. Два литра пива и маленькая водки каждый вечер делали его практически неуязвимым…

Высотные работы давно уже перестали быть экзотикой, а заодно и предметом восхищения экзальтированных девушек. Еще лет десять назад, увидев в городе человека на

веревке, Антон на пятьдесят процентов был уверен, что знает его лично, а на другие пятьдесят — что у них есть общие знакомые. Промышленный альпинизм — он терпеть не мог это словосочетание — был лишь удобным способом хапнуть денег и свалить в горы. Или в Крым. Или еще куда-нибудь. В конце концов, просто заняться тем, чего хочется. За два месяца можно было обеспечить себя на год, благо нужно было совсем немного: тарелка супа, хорошая книжка, пачка сигарет. И билет на самолет — с серебристым крылом.

Это затягивало. Как затягивает водоворот на реке…

Но как-то незаметно зарабатываемые деньги из бешеных стали очень средними, свободного времени оставалось все меньше и жизнь превратилась в бесконечную череду халтур, каждую из которой Антон считал последней. И все они постепенно превратились в работяг. Смириться с этим было непросто…

Вот, к примеру, Сэм.

Еще совсем недавно Сэма регулярно поминали во всевозможных рейтингах, он был всяческим чемпионом, его приглашали в престижные экспедиции. К сорока годам Сэм научился многим полезным и нужным для жизни вещам: отлично лазал по льду, за полминуты бил шлямбурный крюк, спокойно и уверенно проходил скальные отвесы, неделю мог жить без кислорода на высоте восемь тысяч метров.

Он красиво играл. И немного заигрался.

Чем успешнее шли дела Сэма в горах, тем хуже было в миру. Устраиваться на постоянную работу не имело смысла. Попытки завести свое дело терпели крах. Только начинало что-то вырисовываться, как пора уже было паковать чемоданы. И все летело к чертям. А промальп, как верный пес, преданно ждал у дверей дома…

Сами экспедиции денег тоже не приносили. Если удавалось выйти в нули, то это было уже почти чудом. Антон видел как-то по телевизору интервью с Сэмом. Среди про-

чего корреспондентка спросила его, платят ли деньги за восхождения.

— Еще бы! — уверенно произнес Сэм.

— А сколько, если не секрет?

— Доллар — метр! — хвастливо заявил он.

В глазах корреспондентки появилось напряжение — она считала в уме.

— Вверх идешь — получаешь, — усложнил ей задачу Сэм, — вниз идешь — отдаешь…

Хотя однажды жизнь все-таки повернулась к Сэму передом, и ему чуть было не удалось совместить приятное с полезным. Его наняли в качестве эксперта в одну московскую фирму, которая решила заняться производством оборудования для всяких экстремальных развлечений, все больше входивших в моду. Сэм должен был испытывать альпинистское снаряжение и давать ему оценку. А в дальнейшем возможно и рекламировать его. Он был почти что счастлив. Однако музыка играла недолго. Вернувшись из первой же испытательной экспедиции, бескомпромиссный Сэм абсолютно все раскритиковал. При-

чем в обычной для себя манере — не взирая на лица и не выбирая выражений. И контракт с ним расторгли. Генерального директора взбесила фраза «Такими ледорубами только Троцкого убивать».

И вскоре Сэм стал немного побухивать, но так, без фанатизма…
Были уже сумерки, когда позвонил Юрочка и туманно намекнул, что видимо задержится. Для удобства они все тут переключились на местную сеть, потому что обещанные рации Толстый так и не прислал. Мобильника не было только у Антона — он всерьез решил оборвать связь с миром.

— А что мы жрать будем? — спросил Сэм нежным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Юрочка что-то отвечал, и Тимоха попросил включить громкую связь.

— В нашем обществе изобилия мы подвергаемся опасности переесть, — зазвучал в эфире довольный голос Юрочки, и рядом с ним отчетливо послышался женский смех. — Поэтому надо сокращать часы пребывания за столом, чтобы посвятить освободившееся время занятиям любовной игрой.

— Скотина, — прокомментировал Тимоха.

Похоже, ослабевший было на германщине Юрочкин «Декамерон» вновь набирал силу.

— Ты узнал об этом из украинской конституции? — невозмутимо поинтересовался Сэм.

— Это «Дао любви», старик, — в трубке опять раздался женский смех и потом снова голос Юрочки — полушепотом, видимо он прикрывал трубку рукой. — Ты бы ее видел! Она богиня, старик. Мадонна…

И уже в полный голос:

— А о еде не беспокойтесь. Я достану вам ящик настоящих французских сардин.

— Подонок, — сказал Тимоха, — Штирлиц хренов.

Тут в мобильнике что-то зафонило, и слышимость пропала. Проблемы со связью были здесь в порядке вещей, и вышка, на которой они торчали уже почти полгода, должна была отчасти эту проблему решить.

— Небось, какая-нибудь шмара, — пробурчал Тимоха.

Возникла пауза. Каждый думал о том, где и как в надвигающейся ночи достать еды и питья.

— А я, кажется, догадываюсь, что он подарит Людке, — Сэм убрал телефон в клапан комбинезона.

— Триппер? — сказал Антон.

— Ты знал! — засмеялся Сэм.
Уже начало стремительно темнеть, и в городке зажглись первые огни. Огни небольшого города, как называл их Антон. И тут Тимоха проявил не свойственное для себя мужество и сказал, что пойдет на хутор. В одном из дворов приторговывали водкой — для местных алкашей и соседских дачников. И Тимоха время от времени пользовался их услугами.

— Попроси хотя бы хлеба! — взмолился Сэм.

— Попробую, — сурово ответил Тимоха. — Хотя ничего не обещаю…

Хутор находился за небольшим холмом, в противоположной от города стороне. Какое-то время Тимоха еще маячил темным пятном на белой проселочной дороге, но потом стало совсем черно. Ни о каких сборах речи уже не было. Но уходить вниз тоже не хотелось. Свежий ветерок принес долгожданную прохладу. Городок весело мерцал огнями, за рекой двигался разноцветным пунктиром пассажирский поезд.

Какое-то время лежали молча. Антон одну за другой зажигал спички и кидал вниз. Не долетая до земли, они гасли.

— И что будешь делать? — нарушил тишину Сэм.

— Не знаю, — сказал Антон.

— А жить на что?

— Хороший вопрос…

Действительно — на что жить? И где жить? Но сейчас Антон не хотел об этом думать…

— Ну, а все-таки — надо же чем-то заниматься?

— На фабрику пойду, — сказал Антон. — Пусть меня научат.

— На какую еще фабрику?

— На фабрику грез.

— Что, Тонино, — Сэм заворочался в темноте, устраиваясь поудобнее, — слава Феллини не дает покоя?

Антон обернулся в его сторону:

— А кто это такой — Слава Феллини?

Сэм засмеялся…

— И про что же будет твое кино? — спросил чуть погодя.

— А ты угадай.

— Наверное, про любовь? — улыбнулся Сэм.

— Да, Сэм, про любовь, — Антон чиркнул спичкой, но не бросил. Держа ее в пальцах, смотрел, как язычок пламени разгорелся и почти сразу же потух. — А еще про кровь…

— Нет, правда. О чем ты хочешь снимать?

— Да про вас, про уродов.

— Неужели ты думаешь, что кому-то будет интересно про нас смотреть?

— Ну, во-первых, мне самому.

— А во-вторых?

— Не знаю. Может, и найдется еще пара-тройка душевных калек…

Помолчали.

— И сколько тебе на это нужно? — спросил Сэм.

— Миллион.

— Миллион чего?

— Да чего угодно. Хоть дохлых кошек.

— Сочувствую, — серьезно сказал Сэм.


Тимоха тоже куда-то пропал. Прошел уже почти час, как он ушел, а до хутора было минут пятнадцать нога за ногу. Антон покричал немного в темноту, но ответа не было. И тогда Сэм поднялся и сказал, что ему все надоело и он идет к сторожам на бахчу — за самогоном.

— Тебе не кажется, что мы деградируем? — спросил Антон.

— В каком смысле?

— В алкогольном. Сначала хотели вина, потом водки. Теперь вот до самогона докатились…

— Возможно, — отозвался Сэм из темноты.

В свою очередь Антон попросил Сэма прихватить арбузов.

Луна куда-то делась, и двигаться приходилось на ощупь. Сэм пошарил под брезентом и отыскал налобный фонарь. Тот еле горел, но он все равно его нацепил.

— Раньше я спускался вниз за едой и женщинами, — печально процитировал он напоследок. — Теперь только за едой…

Какое-то время было слышно, как стучат по перекладинам его кованые ботинки, потом тусклый свет фонарика мелькнул среди деревьев, и, наконец, Сэм тоже исчез в ночи.

Антон перевернулся на спину и посмотрел в небо. Хорошо было вот так лежать, смотреть на звезды и ни о чем не думать. Хотя совсем ни о чем не получалось. Вон Полярная звезда — там дом. Прямо перед глазами — Млечный Путь. Не такой яркий, конечно, как в Азии, но все-таки…

Все эти уходы поодиночке в темноту подозрительно смахивали на легенду о Джантуганском мальчике. Легенда такая: четыре альпиниста попали на Кавказе, на горе Джантуган, в страшную бурю. Решили переждать непогоду в снежной пещере. И вот ночью им послышался странный звук. Как будто где-то совсем рядом плакал ребенок. Плач был настолько душераздирающим, что вскоре один из них не выдержал и пошел на зов мальчика. И плач, наконец, затих. А мужчина почему-то все не возвращался. Час проходил за часом, а его все не было. Он исчез. И через некоторое время плач опять возобновился… И тогда искать мальчика ушел второй мужчина. Когда же и он не вернулся, то в метель ушел третий. Если верить легенде, то последний — обезумевший и поседевший за одну ночь — наутро спустился к людям…

Раздавшиеся в районе бахчи выстрелы вернули Антона к действительности. Пора было спускаться и предпринимать какие-то действия. Уже внизу, около вагончика, он услышал приближающиеся по дороге голоса. Сэм и Тимоха возвращались вместе. Фонарик Сэма окончательно сдох. По поводу выстрелов он, нервно посмеиваясь, сказал, что в следующий раз нужно сначала покупать самогон, а уже потом брать арбузы. А не наоборот…

Антон с Тимохой натащили сухой лозы и запалили костер. Сэм нарезал хлеб и арбузы, сходил в вагончик за чашками. Водку решили пока убрать — до лучших времен, как сказал Тимоха. Юрочки все не было...
Воздействие самогона на истощенный организм было стремительным. Уже после второй чашки наступила какая-то прозрачная ясность в вопросах устройства мироздания, и Антон подумал, что раз уж решено навсегда покончить с физическим трудом, то хорошо бы как-то обозначить этот рубеж. То есть совершить некий ритуал, произвести какое-то публичное торжественное действие, которое подвело бы черту под всей прежней неудавшейся жизнью. Короче говоря, он решил сжечь одежду, в которой работал…

— И какой смысл? — спросил Тимоха, аккуратно сплевывая арбузные косточки.

Антон сказал, что это будет что-то вроде сожжения лягушачьей шкуры.

— То есть?

— Ты детям сказки перед сном читаешь?

— Ну, — насторожился Тимоха.

— «Царевну-лягушку» помнишь?

— Слабо, — признался тот.

— Все очень просто, сейчас объясню, — Антон насадил кусок хлеба на длинный прут арматуры и сунул в огонь. — Иван-царевич вел двойную жизнь. По будням жил с лягушкой, а по выходным и праздникам — с царевной. И никого из троих это не устраивало.

— Так ты про Маринку, что ли? — уточнил Тимоха. — Любовный треугольник?

Сэм засмеялся.

— При чем тут Марина? — занервничал Антон. — Я про себя. Мне надоело по будням быть лягушкой, а царевной — в свободное от лягушки время.

— Так она сама, что ли, сжигала свою шкуру?

— Да какая разница? — Антон поплевал на пальцы и стащил хлеб с арматурины. — Иван-царевич сжигал. Царевна — это метафора. Образ его раздвоенности.

— Ты меня не путай, — Тимоха бросил корку в огонь, — налей-ка лучше.

Он протянул Антону чашку, и тот наполнил ее до краев.

— Но он, кажется, немного поторопился, ваш царевич, — заметил Сэм. — Искал потом царевну за тридевять земель. В тридесятом царстве…

— А и плевать, — почему-то сказал Тимоха…

Куртку Антон не нашел, а вот штаны принес и поставил на крышку мусорного бака. Именно поставил — такое количество краски на них было. В отблесках костра они смотрелись грозно — как монумент.

И тогда Тимоха вдруг заявил, что эти штаны нельзя сжигать.

— Надо отправить их в Больцано. В Зигмундскрон, — сказал он.

Антон с Сэмом засмеялись…

Больцано — столица Южного Тироля, а Зигмундскрон — замок на горе Монте-Рита, где альпинист номер один Райнхольд Месснер создал музей альпинизма. «Музей в облаках», как называют его журналисты.

Когда речь заходит о Месснере, Тимоха всегда оживляется. У него свои отношения с Райнхольдом — как он панибратски его называет. Дело в том, что Тимоха — единственный в стране, а скорей всего и в мире, человек, у которого есть характеристика за личной подписью восходителя всех времен. Это довольно известная история. Благодаря ей раздолбая Тимоху знают многие…

А получилось это так. В середине восьмидесятых Тимоха был бройлером. Вообще-то, бройлерными тогда назывался особый вид куриц, точнее цыплят, которым давали какой-то специальный корм, благодаря которому они за считанные дни раздувались в огромных жирных птиц. Тимохино же бройлерство заключалось в том, что за одну майскую неделю в горах Памиро-Алая он из обычного новичка, перескочив сразу две ступени, сделался разрядником. В традиционном советском альпинизме на это уходило два года. В первое лето нужно было провести двадцать дней в альплагере: прослушать курс лекций,

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©zubstom.ru 2015
обратиться к администрации

    Главная страница